Феликс склонил голову, провёл в уме штабные расчёты и признал схему сносной. Стремянка с вёдрами, кажется, примирила его с реальностью лучше любых слов, в его картине мира ловушка, гремящая жестью, стояла где-то рядом с дымовой завесой.

Ближе к полудню, в законный тихий час, когда перфораторы смолкли, к нам пришли со случаем, ради которого я когда-то и выбрал эту профессию.

Мама с дочкой лет одиннадцати принесли эфирную шиншиллу-песчанку, округлый зверёк песочного окраса с огромными ушами, которые по злой иронии природы не работали. Девочка держала переноску на коленях и смотрела в пол.

— Мы её полгода назад взяли, — виновато объясняла мама. — Заводчик потом только признался, что она глухая от рождения. Мы уж и так, и этак… Она сломанная какая-то, доктор. Замкнутая. Сидит в углу клетки, на имя не откликается, к рукам не идёт. Дочка вон плачет, думает, что Буся её не любит.

Я просканировал зверька браслетом.

[Вид: Шиншилла-песчанка эфирная — Класс: Пет — Ядро: Уровень 1 — Состояние: врождённая глухота; гиперрецепция вибраций — Угроза: отсутствует]

Вторая строка состояния была написана мелко, но для меня она горела крупными буквами. Я посадил Бусю на смотровой стол и стал наблюдать. Зверёк сжался в комок, уши-локаторы висели бесполезными лопухами. А потом за стеной кто-то из орлов уронил доску.

Буся ожила. Развернулась в сторону стены, привстала и плотно, всеми четырьмя лапами, прижалась к столешнице, растопырив пальцы. Усы ходили ходуном, глаза заблестели.

«…пол гудит!.. большое упало!.. интересно!.. ещё!..»

— Она у вас не сломанная, — сказал я. — Она глухая, это правда и это навсегда. Но природа ей выдала компенсацию, гиперчувствительность к вибрациям. Она слышит телом. Лапами, животом, усами. Весь наш ремонт для неё сейчас как радиоспектакль. А вы с ней разговариваете голосом, то есть на языке, которого для неё не существует.

— А на каком… существует? — тихо спросила девочка.

— Сейчас покажу. Смотри.

Я легонько стукнул костяшкой по столу, два коротких, один длинный. Буся крутанулась на звук, которого не слышала, и засеменила к моей руке, наступая на вибрацию, как на след. Возле костяшки она встала столбиком и требовательно уставилась на меня.

«…говорящий!.. первый говорящий!.. ещё скажи!..»

Девочка смотрела на это во все глаза. Потом несмело постучала по столу сама, подушечкой пальца. Буся развернулась и потопала к ней.

Дальнейшее в моём участии не нуждалось. Через пять минут эти двое вовсю разговаривали, девочка выстукивала ритмы, шиншилла отвечала, приплясывая и топоча задними лапами, мама плакала и этого не скрывала. Я выписал им инструкцию, общение стуком, виброигрушки, коврик с шершавой фактурой в клетку, и никаких обид на зверя, который ждал, когда с ним заговорят.

— С вас четыреста рублей за осмотр, — сказал я.

Следующего пациента я отдал Денисову.

Решение созрело ещё вчера, на свинке с удлинителем, а сегодня дозрело окончательно. Когда Ксюша объявила «эфирный кролик, подозрение на новообразование», я снял перчатки и отошёл к шкафу с кормами.

— Кирилл. Ведёшь ты. От анамнеза до назначений, целиком. Я постою тут и помолчу.

Денисов застыл. Потом кивнул, одёрнул халат и вышел встречать.

Хозяйка внесла вислоухого эфирного кролика на подушке, как наследного принца. Сама она была из подготовленных, распечатки из интернета, список симптомов по пунктам и готовность к худшему в глазах.

— Вот, — она выложила распечатки. — На левой передней лапке шишка. Я почитала, всё сходится, эфирная опухоль подушечки. Тут написано, нужна томография срочно, пока не поздно. Мы согласны, сколько бы ни стоило! Пятнадцать тысяч, двадцать, только спасите Персика!

Я видел, как у Денисова дрогнула рука. Старый рефлекс, вбитый годами «Здорового Ядра», повёл её к сканеру и прейскуранту, клиент созрел, клиент сам просит дорогую диагностику, оформляй и не думай. Рука прошла половину пути, наткнулась на мой взгляд из угла и легла на смотровой стол.

— Давайте начнём с лапы, — сказал Денисов. — Томограф от нас не убежит.

Дальше я наблюдал выпускной экзамен. Денисов собрал анамнез: когда заметили, как быстро растёт, хромает ли, грызёт ли лапу. Уложил Персика, успокоил, прощупал шишку с обеих сторон. Нахмурился, для опухоли образование было слишком подвижным и слишком горячим. Развёл шерсть, заглянул между подушечек, попросил у Ксюши лупу и пинцет.

— Так, — сказал он, и в голосе прорезалось что-то, чего я в нём раньше не слышал. — Вот и наша опухоль. Смотрите.

На свет, зажатая пинцетом, явилась эфирная колючка-паразит, полупрозрачная, с зазубренным жалом. Такие цепляются к петам в парковой траве и месяцами сидят между подушечек, окукливаясь в плотный горячий желвак. Персик дёрнул ухом и немедленно принялся вылизывать освобождённую лапу.

— Никакой томографии, — Денисов опустил колючку в лоток. — Противовоспалительная мазь, вот эта, двести сорок рублей в любой аптеке, мазать пять дней. Через неделю покажитесь, но, скорее всего, к тому времени вы про эту лапу уже забудете.

— А… опухоль? — хозяйка растерянно смотрела на свои распечатки.

— А опухоли, о которой вы говорили, не было. Была колючка.

Ксюша всё это время держала оборону у приоткрытой двери смотровой, делая вид, что раскладывает документы на стойке. Бумаги она раскладывала одни и те же, по четвёртому кругу, и в момент, когда колючка легла в лоток, за дверью раздался тихий, но отчётливый победный писк.

Проводив пациентов, Денисов вернулся в смотровую и посмотрел на меня. Я молчал весь приём и сейчас тоже ничего не сказал. Просто кивнул.

По тому, как он выпрямился, было видно, этот кивок он положил куда-то туда, где у людей хранятся дипломы. Блокнот, между прочим, так и остался в кармане нетронутым.

Записывать было нечего, методика на этот раз была его собственная.

Панкратыч возник на пороге после обеда, в самый разгар грохота.

Возник по-хозяйски, без звонка, сунул голову в дверь, повёл носом на цементный дух и вошёл. Семён Панкратыч знал в этом доме каждую трубу и каждый стык, и по лицу его было видно, что явился он не в гости, а с инспекцией по зову сердца.

Зрелище ему открылось соответствующее. Проём в новый зал распахнут и уже затянут плёнкой, из-за плёнки бьёт свет прожекторов и грохот, по углам штробы, пыль столбом, и в этой пыли орлы Алишера разбирают перегородку.

Лицо старого десантника мрачнело с каждой секундой осмотра.

— Ироды, — выговорил он. — Что ж вы наделали-то… Тут же стена была. Я её сам шпаклевал.

Из-за двери с табличкой «Карантин» раздался дежурный раскат, Пуховик отрабатывал легенду по расписанию. Панкратыч покосился на дверь без всякого испуга.

— Этот, что ли, бушует? Здоров бушевать. Ты его хоть выгуливаешь, зверюгу?

— Выгуливаю, Семён Панкратыч. Это он не бушует, это он работает. По штатному расписанию.

— Это что ж за работа такая?

— Семён Панкратыч, — я взял со стойки чертёж и ловко перевел тему. — Пойдёмте. Покажу, что тут будет вместо стены.

И мы пошли по руинам. Я вёл, разворачивал чертёж на каждом рубеже и показывал, вот здесь вторая смотровая, свет с двух сторон. Здесь операционная, а перед ней предбанник с мойкой, чтобы стерильная зона была настоящая, по норме. Тут изолятор с отдельной вытяжкой, вот канал. Тут лаборатория, маленькая, но своя, анализы перестанем возить через полгорода.

Алишер шёл рядом и вставлял тихие, точные уточнения, по одному на помещение: вентиляцию выведем на задний фасад, пол в операционной зальём заново, с усилением, под тяжёлый стол, всю проводку меняем, старая своё отжила.

Панкратыч слушал молча. Останавливался, стучал по несущей стене, заглядывал в штробы, задавал вопросы, въедливые, как у приёмной комиссии — а гидроизоляция под мойкой? а вытяжка на какой мотор? а плитку какую?