Игорь смотрел на список и понимал, что Илья полностью прав. Внутри поднималось тупое раздражение — но не на Илью, нет, а на ситуацию, которая сложилась. Он полностью вложился в этот проект, потратил почти все, что у него было, поставил на кон всю свою жизнь — и все равно не смог нормально подготовиться, чтобы спасти всех, кого знал, с кем дружил, к кому хорошо относился.

Жалко было всех.

Он вспомнил, как в одну из ночей бросил на дороге женщину с ребенком, как оставлял ничего не понимающих соседей на растерзание тварям, как проезжал мимо чужой беды, хотя мог помочь. Раньше он оправдывал себя тем, что это всего лишь сон, одна из альтернативных реальностей. Но скоро одна из этих реальностей наступит, и Игорю придется принимать самые тяжелые решения в своей жизни: кому жить, а кому умереть.

— И что ты предлагаешь? Вычеркивать?

— Я предлагаю не врать себе, — сказал Илья. — Вот смотри.

Он постучал по второй колонке.

— Ты думаешь, что если ты хочешь человека спасти, то он уже согласился приехать. А это разные вещи, Игорь. Твоя Юля знает, куда ехать, куда ты собираешься ее увезти?

— Нет.

— А Марсель?

— Пока нет.

— И моя дочь не знает, что этот склад существует. И я еще не придумал, как ей это сказать, чтобы она не решила, что отец на старости лет с ума сошел. — Илья усмехнулся без всякого веселья. — Так что во второй колонке у нас все, кого мы любим и хотим спасти, а в третьей пока только мы трое. Ну и моя, если я ее уговорю.

— А мама моя поедет, — сказал Семен. — Если я за ней заеду, точно поедет. И скандалы устраивать не будет, она у меня тридцать лет дежурной по переезду отработала, ее ночным подъемом не удивить. Но я все же попробую ее уговорить переехать сюда раньше, думаю, получится.

— Вот. Уже четверо. — Илья вписал ее в третью колонку. — Остальные — как получится.

Потом разговор ушел в сторону, которую Игорь давно предчувствовал, но старался не трогать.

— Самое неприятное не в том, что кто-то не приедет, — сказал Илья. — Самое неприятное в том, что кто-то приедет не один. Тот же твой Марсель: ты ему, когда у вас разборки с женой были, ничего толком не сказал, но скажешь перед нападением. Он тебе тогда не поверил и сейчас не поверит, а ночью, когда начнется, вспомнит, схватит своих и поедет, сюда поедет. А по дороге посадит соседку. И соседского пацана. И мужика с разбитой головой, которого подберет на улице. А ворота открывать тебе.

— И открою. Я из-за них это все и затеял, буду впускать.

— Всех?

Игорь не ответил.

— Давай договоримся так, — сказал Илья, глядя не на Игоря, а на лист бумаги с именами. — Своих впускаем всех. Кого бы они ни привезли, в первую ночь впускаем. На полу поспят, рационы, если надо, урежем, воду экономить будем. А вот дальше — кто где расположится, кто чем будет заниматься, что можно, что нельзя делать — буду решать я. Не ты и не Семен, а я.

— Почему ты?

— Да потому что вам потом с этими людьми жить рядом. Да, вы их спасете, может быть. Но люди — они по сути своей неблагодарные. Вот привезут они того мужика с разбитой головой, а у него дома жена, дети, родители. У соседки, которую Марсель подобрал, муж в ночную смену работает, где он непонятно. Чуть они очухаются, и начнется: давайте съездим за ними, дайте мне машину и оружие, я сам за ними съезжу, и так далее. А вот я на вас смотрю — вы с Семеном помнетесь, но не откажетесь же. Не можете вы отказывать, не научились еще. И уедете в город, и можете не вернуться. А я старый, мне можно быть сволочью. — Он помолчал. — И еще потому, что у ворот не голосуют. Кто дежурит, тот и решает. Спорить будете потом, утром, за чаем.

Семен кивнул первым. Игорь — после паузы.

— Чужих вооруженных в ворота не пускаем вообще, — продолжил Илья. — Даже если плачут. Особенно если плачут. Ты мне сам рассказывал, как у тебя машину отобрать хотели. Тоже ведь сначала просили.

— Помню.

— Раненых впускаем, если они с нашими. Если раненый один, чужой, — смотрим по обстановке. Здоровых, но незнакомых людей, если опасности рядом нет, не пускаем. Ругайтесь потом сколько угодно, но у ворот никаких дискуссий.

Он перевернул лист и написал на обратной стороне эти несколько правил. Правил убежища.

— Вот, — сказал он. — Остальное допишем, когда проверим, как все будет работать.

— Как проверим? — спросил Игорь.

— Руками и ногами. Как в авиации, пешим по-летному. Все возможные варианты действий отработаем в спокойной обстановке.

Лист он прикрепил скотчем к дверце шкафа под навесом, рядом с графиком обслуживания генератора.

С деньгами в тот месяц было хуже всего.

Прикинув, сколько людей может оказаться на складе, они втроем быстро поняли, что два ружья Игоря и двустволка Семена — это не оборона, а видимость обороны. Пистолеты с их полусотней патронов годились разве что на самый крайний случай. Автомат оставался автоматом, но с одним автоматом весь периметр не удержишь.

Решение, в итоге, было простым. По охотничьему билету каждый из них мог иметь до пяти гладкоствольных ружей. У Игоря было два, у Семена — одно. Значит, можно было докупить еще семь. Совершенно законно, с чеками, разрешениями и регистрацией.

— Только одно плохо: все двухствольные будут, — сказал Семен. — Никаких полуавтоматов, нам с тобой не взять, стажа не хватает.

— Так-то да, — задумался Игорь. — А с другой стороны, полуавтоматы дорогие, мы бы их все равно не потянули. А отечественные двустволки гораздо дешевле, да и людей обучить ими пользоваться проще. Хотя, конечно, полуавтомат дает большую плотность огня, бьет быстрее, ни одна тварь не устоит, особенно если стрелять тяжелой пулей или картечью…

— Быстрее, когда им пользоваться умеешь. А тут дашь его человеку, который в руках ружье первый раз держит, а у него на третьем выстреле перекос или осечка — пока разберется, уже поздно будет. А двустволку любой поймет: переломил, вставил два патрона, закрыл, стреляй. И чистить ее проще, и ломаться там нечему.

Деньги искали долго.

Игорь оформил потребительский кредит, уже второй за год, и занял у Димона, сославшись на то, что они с Юлей делят машину и ему надо выплатить ей ее долю, чтобы не продавать. Зря объяснял: Димон дал деньги сразу, не спросив даже, когда Игорь отдаст долг. У Дениса просить даже не стал, так как тот никому в долг никогда не давал. У Марселя была ипотека, поэтому каждая копейка у них в семье была расписана.

Семен взял кредит на себя: квартиру матери закладывать он по-прежнему не собирался. Илья тоже оформил кредит в своем банке, как пенсионер, под небольшой процент, после чего несколько дней приезжал на склад с таким видом, будто дома у него шли боевые действия.

— Со своей опять поругался? — спросил однажды Семен.

— Не поругался. Мы просто не разговариваем. Громко.

Покупали не спеша, в разных магазинах. Лебедев, когда Игорь осторожно спросил его мнения, ответил, что формально препятствий нет: дело прекращено, разрешения действуют. А неформально, сказал он, лучше не давать никому повода вспомнить его фамилию. Поэтому Игорь купил три ружья, растянув покупки на несколько недель. Под них пришлось ставить второй сейф. Участковый, тот же самый, который ранее забирал у него ружья, пришел проверять крепление сейфа к стене, постучал по стенке, посмотрел на Игоря так, будто хотел о чем-то спросить, но только расписался в акте и ушел. Остальные четыре ружья купил Семен.

В итоге у них оказалось десять двухствольных ружей. Все разные, от новых турецких вертикалок Huglu Mallard Gen3 до потертой ИЖ-43 из комиссионного магазина, но все простые, надежные и понятные даже тому, кто никогда не стрелял.

Патронов набрали столько, что Илья, увидев сначала список, а потом и сами коробки, только покачал головой. Заводские брали с крупной картечью и пулей, дробь не брали вовсе. Чтобы сэкономить, купили гильзы, порох и все для снаряжения патронов. И теперь, сидя вечерами на складе за тем же столом у кухонного навеса, не спеша разговаривали и снаряжали патроны. Семен отмерял порох, Игорь сажал капсюли и пыжи, Илья отливал из свинцового лома картечь,