— Если пожелаете, я мог бы выписать вам на время одного из своих управляющих из Ингландии. Они у меня люди весьма толковые, любой сможет помочь вам разобраться с делами графства и привести в порядок ваши с сестрой финансы.

— Благодарю вас, граф, вы очень любезны. Если мы почувствуем в этом необходимость, то непременно дадим вам знать. Это так щедро с вашей стороны.

— Буду рад способствовать вашему процветанию. Вы знаете, в Уффингтоне, моем любимом поместье в Линкольншире, тоже разбит обширный парк, но я так и не сумел добиться от своих садовников такого буйства и разнообразия роз, как у вас. Найти человека, который разбирается во всех тонкостях садоводческого искусства не так-то просто.

— Если я могу помочь в этом деле советом, спрашивайте, ваше сиятельство, — решила я ответить любезностью на любезность.

— Вы сами занимаетесь садом? — со странной интонацией спросил Ричард.

С ходу я даже не смогла распознать, что стоит за этим вопросом. Он что, осуждает, что я лично вожусь в земле?

Прежняя Лаура это делала, да, у нее, как я поняла, даже имелось специальное садовое платье, очень простенькое, которое не жалко запачкать. Да и я сама не намерена была пренебрегать такими чудесными цветами. Что-то очереди из садовников я тут не заметила, а загубить растения совсем не хотелось бы.

Но вроде граф улыбался… Может, это просто милая ирония, как вчера за обедом, когда я про сидр сказала? Или снисходительность из серии «чем бы дитя не тешилось»?

— Вы удивительно деятельная особа, мадемуазель Лаура, — все в той же загадочной манере протянул Ричард. — Так вот, что касается садовников…

Граф д'Обинье был красив. Просто поразительно хорош. Эти смоляные кудри, точеные и одновременно мужественные черты лица, щегольские усы с бородкой, безупречный стиль — на него можно было смотреть и любоваться, как произведением искусства. Он неторопливо шел со мной по тропинке и рассказывал все новые и новые истории о себе и своем окружении. Легко переходил на философские рассуждения о трактатах Платона и политике Священной Римской империи и был вполне убедителен в своих выводах.

Слушала я его не без интереса, но на разговор это походило мало, скорее имел место графский монолог. Хотя и бесспорно любопытный. Нет, я честно пыталась участвовать в беседе, однако — вот непонятный эффект! — все мои реплики будто падали в какую-то вязкую среду, где и задыхались, не получая возможности развиться. И не то чтобы меня игнорировали — Ричард непременно поворачивал ко мне голову и внимательно слушал, когда я начинала говорить, но почему-то ни одна предложенная мной тема не пришлась ко двору. Так что в конце концов я замолчала вовсе.

По дороге мы с графом несколько раз сталкивались с другими гостями, и в какой-то момент я подумала, что неплохо было бы успеть побеседовать с шевалье де Ревилем до его отъезда из замка. Правда, возможность представилась лишь тогда, когда гуляющие утомились бесконечным хождением и потянулись обратно к шато.

Оказавшись рядом, Анри учтиво поинтересовался моим здоровьем и, получив заверения, что все в порядке, сообщил, что еще до завтрака передал Татин рекомендации по моему скорейшему восстановлению и кое-какие рецепты, чтобы она могла заваривать мне полезные укрепляющие травки.

— Также оставил ей немного порошка от головной боли, — добавил доктор. — Если ваше недомогание станет слишком сильным, этот порошок нужно будет растворить в воде и употреблять в жидком виде. Питье горькое, но помогает.

— Простите, а вы не могли бы сказать, из чего этот порошок? — осторожно поинтересовалась я.

Не хотелось бы, знаете ли, лечиться сушеными жабьими ножками или местным аналогом опия.

— Ивовая кора, — понимающе улыбнулся шевалье.

Фух, похоже, мне и впрямь достался весьма продвинутый по местным меркам врач. Такому, пожалуй, можно и довериться.

— Спасибо, что не заставили прикладывать к вискам чеснок или отгонять злых духов дубиной, — пошутила я, перед этим искренне поблагодарив доктора.

— О, это еще что! — весело отозвался Анри. — Древние египтяне для этих целей привязывали к голове глиняного крокодила с овсом в пасти, а в Багдаде — большую моль.

— Живую? — Я сделала круглые глаза.

— Дохлую, но разница, полагаю, небольшая, — уже откровенно засмеялся шевалье. А потом вдруг резко посерьезнел. — Простите, что спрашиваю вас, мадемуазель Лаура, однако мне действительно нужно прояснить один момент, если вы не против… Утром вы негласным образом попросили у меня поддержки, и я согласился с мнением, что присутствие гостей сейчас для вас нежелательно. И все же при этом я немного покривил душой, поэтому хотел бы понять — во имя чего. Могу я получить ответ?

Мне не было нужды скрывать от доктора причины, побудившие воззвать к нему за помощью. Из того, что я наблюдала вчера и сегодня, следовал однозначный вывод: шевалье де Ревиль находится здесь сам по себе, не принадлежит ни к каким «сторонам» и не участвует ни в каких в интригах. Более того, приехавшая знать слегка сторонилась доктора, неосознанно, а может, и вполне сознательно отделяя себя от простого дворянина, который к тому же служил всего лишь доктором. С ним нечасто заговаривали, порой будто не замечали его присутствия, а когда удостаивали внимания, то невозможно было не уловить пусть невесомую, но все же нотку барского снисхождения.

Подобным высокомерием — хоть и в наименьшей степени — страдала даже герцогиня Мадлен, несмотря на то, что из всех гостей она показалась мне самой милой и адекватной. По-честному, замечать такое в людях было неприятно, но я пыталась объяснить себе, что они росли и воспитывались совсем в других условиях и семьях, а главное — времени, нежели я.

Впрочем, помимо того, что аристократы — те еще снобы, их отношение к доктору означало и то, что я могу относительно свободно разговаривать с Анри о наших с Каролиной трудностях. Поэтому ответила я ему корректно, но честно:

— Скажем так, моя сестра проявила поразительное легкомыслие в общении кое с кем из гостей, и было бы нежелательно, чтобы это общение продолжилось. Однако попросить уехать пришлось всех разом. О чем я сожалею, потому что с остальными разногласий у нас нет, а с кем-то я даже была бы рада продолжить знакомство.

Шевалье чуть наклонил голову, в раздумьях сделал еще несколько шагов, а затем остановился.

— И, стало быть, голод поместью тоже не грозит? Вы ведь сказали это нам с теми же целями?

Я вздохнула, признаваясь:

— Не грозит. Хотя припасов и правда не так много.

— Что ж, хорошо.

Доктор рассеянно посмотрел вдаль, кивнул чему-то своему, а затем возобновил прогулку, и я вместе с ним.

В отличие от беседы с графом д'Обинье, разговор с Анри был именно разговором: я что-то спрашивала — он отвечал, затем сам задавал мне вопрос — и с интересом выслушивал ответ. Узнав о том, что мне нравится возиться с растениями в саду, шевалье не стал бросаться никакими странными репликами, а просто сказал, что его матушка тоже обожает цветы и не без удовольствия хлопочет в их крошечном садике при доме.

— Правда, время на это у нее появилось лишь сейчас, когда все дети уже выросли и нечасто навещают родные стены, — добавил Анри с заметным теплом в голосе.

— И много вас у матушки? — с любопытством спросила я.

— Четверо. Причем все мальчишки. То есть теперь уже, конечно, взрослые солидные мужчины. Но были годы, когда мы весьма допекали своими проказами нашу бедную мать. И как она только выдержала! Совершенно святая женщина.

— Значит, у вас трое братьев. А вы?..

— Младший. К счастью или к сожалению — не могу определиться до сих пор, — улыбнулся шевалье.

— Но младших обычно балуют сильнее, — предположила я. — Впрочем, и тумаков от старших им тоже достается больше.

— Насчет тумаков вы совершенно правы, но вот баловнем никто из нас, четверых братьев, не был. Отец придерживался довольно строгой системы воспитания, а матушка, хоть и любила всех безмерно, однако кого-то одного никогда не выделяла.