Несколько раз во время моего рассказа хозяин кабинета бросал вопросительные взгляды в сторону Громова, как бы молчаливо спрашивая его: правда ли это всё? Тот, впрочем, ничего не отвечал и молчаливо смотрел в ответ. И, как мне кажется, это стало куда более красноречивым ответом, чем любые его возможные слова.

– Так, – наконец сказал он. – Похоже, я знаю, о чём именно вы говорите. И боюсь, что здесь произошло некоторое недопонимание.

Звучащая в его голосе осторожность заставила меня напрячься.

– Недопонимание?

– В каком‑то смысле, – будто бы с неохотой кивнул Принц. – Должен сразу же заявить, что я тут абсолютно ни при чём. Как я уже сказал, я просто свожу людей, у которых есть работа, с теми, кто эту работу должен выполнить, вот и всё…

С каждой секундой мне это нравилось всё меньше и меньше. Слишком уж он занервничал. Слишком сильно, чтобы я надеялся услышать что‑то хорошее.

– Где он? – уже куда более резко спросил я.

– Сначала я должен быть уверен в том, что ко мне не будет претензий, – тут же возразил Принц. – Ещё раз. В случившемся не участвовали мои люди. Я здесь ни при чём…

– Где он? – практически процедив вопрос сквозь зубы, спросил я.

– Сначала гарантии…

Почему‑то в этот момент мне вспомнился Шолохов и его настойчивость.

– Ты хочешь гарантий, Принц? – я подался вперёд, вставая с кресла. – Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь? Это Имперская Служба Безопасности. Мне будет достаточно одного слова для того, чтобы стереть твою вонючую конуру в пыль. Всего один единственный звонок. Я могу сделать так, что ты и вся твоя поганая шарашка исчезнете. Бесследно. И никто даже не вспомнит, что ты существовал.

Я перевёл дыхание и добавил уже тише:

– Так что забудь про свои гарантии. Ты их получишь ровно тогда, когда я скажу, и ровно в том объёме, в каком посчитаю нужным. А сейчас ты просто откроешь рот и скажешь мне, где мой напарник. Потому что если я сейчас не получу нужные мне ответы, то лично прослежу, чтобы твоя жизнь превратилась в ад, и это будет очень, очень долгий процесс…

Больница на краю города встретила нас отвратительным запахом хлорки и того прекрасного непередаваемого аромата, который появляется после мытья огромного количества полов из одного ведра без смены в нём воды. Трёхэтажное здание из серого кирпича, обшарпанное, с облупившейся краской на оконных рамах, было под стать месту, где оно находилось. Район здесь был такой, что небось «скорая» сюда приезжала чаще, чем полиция. И судя по паре мрачных реплик Громова, уезжала она отсюда не всегда с сиренами.

Громов припарковал одолженную у своего друга машину прямо у входа, наплевав на прикреплённый к столбу запрещающий знак. Я вышел из машины, даже не став закрывать дверь – просто пошёл ко входу. Внутри у меня всё сжалось в тугой, холодный комок.

История, которую мне рассказал Принц, не обещала ничего хорошего от слова совсем. И, что самое поганое, винить во всём случившемся я мог только лишь нас с Димой. За то, что не проверили досконально хозяина. За то, что не подумали о том, что этот говнюк мог взять в долг у людей, с которыми лучше даже не общаться, не то что за руку здороваться. Точно так же, как мы не могли предположить, что за квартирой наблюдали, ожидая возвращения её хозяина. А когда Дима приехал туда первым, его приняли за друга нужного им человека…

Пока мы ехали, я связался с Жанной. Она не смогла найти информации о поступлении «неизвестного» с травмами, подходящими под описание, но оно и неудивительно. Больница была старая, так что в этом отношении она оказалась бессильна. Но теперь я хотя бы знал, что Дима здесь. Что он жив.

Был, по крайней мере.

Зайдя внутрь, я сразу же пошёл в приёмную. За стеклом сидела полная женщина в очках и с таким выражением лица, будто её достали все, кто только мог достать за последние двадцать или около того лет работы. А потому она почти не обратила внимания, когда я подошёл к ней.

– Мне нужен пациент, поступивший к вам три с половиной недели назад. Без документов. Множественные травмы, – быстро сказал я.

Сидящая за стеклом женщина лениво подняла на меня глаза, и в них не мелькнуло даже тени удивления. Никакого энтузиазма или желания помочь. Судя по всему, единственное, что её интересовало, – когда закончится её смена, чтобы она наконец смогла пойти домой.

– А вы кем ему будете? – без какого‑либо интереса спросила она.

– Брат, – ляпнул я первое, что пришло в голову.

– Документы?

Подавив желание выругаться, я заставил себя успокоиться.

– Нет у меня документов…

– Тогда ничем не могу помочь, – развела руками она. – Без…

– Я из полиции, – сказал неожиданно подошедший сзади меня Громов, протянув своё удостоверение и прижав его к стеклу.

Женщина уставилась на его документы, потом на самого Громова. А потом, судя по всему, решила, что ей вообще лениво связываться с происходящим.

– Травматология, – сказала она с таким видом, будто одно только наше появление испортило ей жизнь. – Палата двести семнадцать. Третий этаж. Лифт не работает. Поднимайтесь пешком.

Не став её благодарить, я пошёл к лестнице. Громов за мной, тяжело топая по стёртым ступеням.

Третий этаж встретил нас довольно мрачной тишиной. Такая, наверное, бывает только в больницах по ночам, хотя на часах было всего четыре часа вечера. Да и вся атмосфера тут была отвратительная. То ли страха, то ли безнадёги.

Палата двести семнадцать находилась в самом конце коридора. Рядом с дверью на посту сидела медсестра – немолодая уже, с усталыми глазами, она смотрела что‑то в экране собственного телефона. Увидев же нас, она поднялась на ноги и загородила проход.

– Вы куда? – спросила она с возмущением. – Посещения только по субботам и воскрес…

– Мне нужен пациент из двести семнадцатой, – резко сказал я.

– Нельзя. Он в очень тяжёлом состоянии, ему нужен покой. Кто вы вообще такие?

Можно было попытаться проскользнуть мимо. Или просто оттолкнуть её, чтобы убрать со своего пути. Но зачем? К чему мне лишние конфликты, когда есть Громов. Повернувшись к нему, я сделал приглашающий жест рукой, и тот со вздохом снова полез в карман. Молча вытащил удостоверение и сунул ей под нос.

– Следователь Громов. Это по нашему делу, так что не могли бы вы пропустить нас?

Медсестра замялась, глянула на корочку, потом на меня, потом снова на Громова. Было хорошо видно, что ей очень хочется послать нас куда подальше, но удостоверение следователя убойного отдела – штука серьёзная.

– Минуту, – наконец сдалась она. – Только тихо. Он очень плох, но понемногу идёт на поправку. Месяц назад, когда его привезли, я думала, что он не доживёт до утра.

Месяц назад. При этих словах мне захотелось орать от злости, да что толку.

– Спасибо, – вместо этого выдавил я и толкнул дверь.

Палата оказалась маленькая. Всего на две койки. Вторая пустовала. Снаружи света было немного, но горел светильник на потолке, и в его тусклом свете я увидел друга.

И то, что я увидел, едва не вывернуло меня наизнанку.

Он лежал на спине, запрокинув голову. Лицо уже не походило на тот сплошной сине‑жёлтый отёк, каким оно было, наверное, в первые дни. Гематомы успели побледнеть, расползлись жёлтыми пятнами по осунувшейся коже. Но даже так это всё равно смотрелось ужасно. Скулы заострились, щёки впали – за три с половиной недели друг чуть ли не высох. Правый глаз – под припухшим, но уже не заплывшим веком, левый – открыт, но мутный, бельмо какое‑то, безжизненное, смотрит в одну точку, не мигая.

Челюсть всё ещё зафиксирована металлической конструкцией. Только швы на губах, чёрные, грубые, стягивающие рот в неестественную линию. Немного обнадёживало то, что дышал он сам. Хрипло, тяжело, но сам.

Всё лицо в шрамах и следах от ссадин, которые затянулись тонкой розовой кожей. Руки – обе в гипсе. Пальцы торчат из повязок, скрюченные. Скорее всего, даже когда срастутся, вряд ли будут работать как раньше. Правая рука в локтевом суставе зафиксирована. Тело под одеялом казалось плоским, придавленным. Уже позже, поговорив с врачом, я узнаю, что там, под тканью, – рёбра, переломанные с обеих сторон, грудина, ушибы внутренних органов, от которых он, если выживет, будет мучиться годами.