Рядом с кроватью – капельницы, датчики, провода. Дима был опутан ими, как кукла, и от этого становилось совсем тошно.

Сглотнув вставший в горле ком, я подошёл ближе. Сел на стул, который стоял у койки – видимо, для таких же, как я, приходящих.

В груди сердце разрывалось от боли. Три с половиной недели. Столько времени, пока я пытался его найти, он лежал здесь. Без документов. Без имени. Просто «неизвестный» с размозжённым лицом, который чудом выжил. Которого бросили здесь, как кусок мяса, без особого интереса к его дальнейшей судьбе. Просто потому, что приняли его за другого человека и отказывались верить в то, что он не имеет к нему никакого отношения, даже после сломанных пальцев на обеих руках.

Я не ожидал, что найду его живым… но, глядя на то, что с ним стало, я на какую‑то долю секунды подумал о том, что, возможно, так было бы даже лучше. Всего лишь секундная слабость, стыд за которую нахлынул на меня волной.

Подняв взгляд, я присмотрелся к другу. Он всё так же дышал. Ритмично, с хрипами, но дышал. Живой. Из‑под припухшего левого века что‑то блеснуло. Кажется, он пытался сфокусировать взгляд. Узнать, кто пришёл.

– Дима, – позвал я тихо. – Дим, ты слышишь меня?

Он в любом случае не смог бы ответить. Сломанная челюсть в фиксирующем аппарате не дала бы ему и рта раскрыть. Только чуть шевельнул пальцами на левой руке – теми, что торчали из гипса.

– Я здесь, – сказал я, наклонившись вперёд. – Прости, что так долго, дружище.

Громов стоял в дверях за моей спиной. Не подходил, словно не решаясь это сделать. Я слышал, как он мнётся там, явно не зная, что сделать в такой ситуации. Или, что ещё хуже, знал, что ничего делать и не нужно. Ничего тут и не сделаешь.

Но у меня всё ещё была работа, которую нужно выполнить. Теперь не только ради нас с Жанной, но и для того, чтобы всё случившееся было не зря.

Наклонившись ближе к другу, я негромко спросил:

– Дим, где она?

Громов свернул во двор. Он проехал мимо жилого дома и остановил машину недалеко от входа в подъезд.

– Это здесь? – поинтересовался он, оглядывая место. – Точно уверен, что это оно?

– Да. Точно.

С мрачностью в моём голосе могла посоперничать только отвратительная погода с тёмными тучами на небе. Похоже, что скоро снова пойдёт дождь… как же он уже достал.

После больницы у меня не было абсолютно никакого настроения о чём‑то разговаривать, хотя Громов и пытался во время поездки как‑то меня приободрить. Чувствовалось, что и для него увиденное в палате не прошло бесследно.

Но что толку от этих ободряющих слов, когда я прекрасно понимал – всему виной наша собственная с Димой ошибка. Никто более не виноват в том, что случилось. Можно было сколько угодно выдумывать оправдания, но ни одно из них в конечном итоге не сможет перекрыть допущенный нами промах. И винить во всём мы могли только себя.

Я даже не думал о том, что именно мне повезло. Чудовищно повезло. Если бы не задержка, если бы мы с ним пошли чуть разными путями и я первым добрался бы до Иркутска, то сейчас в той больнице на койке мог бы лежать я. Или не лежать. Был бы уже в могиле. Тут уж как повезёт. Счастье, что те, кто сделали это с Дмитрием, просто выбросили его у входа в больницу и уехали, уверенные в том, что никто не будет расследовать случившееся. Упоминания Громова о том, что у Принца есть целая куча своих людей в полиции, и то, что я узнал сам, только подтверждали эту мысль.

Мы с Димой могли поменяться местами, и это он бы носился по городу в попытках найти меня, вместо того чтобы лежать там. Или не носился бы. Тут я был с собой честен. Он вполне мог не найти зацепок для того, чтобы распутать этот клубок.

Перед уходом я поговорил с врачом. Если не использовать артефакты или не найти человека с целительной Реликвией, коих было совсем немного, то его выздоровление займёт минимум полгода. А о полном восстановлении, по словам врача, речи не шло и вовсе. Но откуда в небольшой больнице на краю Иркутска такие богатства?

Да и Громов тоже на мозги капал, говоря, что в ИСБ наверняка есть доступ ко всему необходимому. Мол, не пройдёт и недели, как мой напарник встанет на ноги. Даже рассказал про знакомого парня из столицы, который смог выжить после того, как ему грудь прострелили.

Не скажу, что я его внимательно слушал. Больше просто кивал его словам, думая о своём. Ещё в больнице позвонил и рассказал Жанне о произошедшем. Её радость от того, что я нашёл Дмитрия и того, что он всё ещё жив, быстро сменилась шоком, когда я рассказал ей, в каком состоянии его обнаружил. Она тут же пообещала сделать всё, чтобы позаботиться о нём, но я понимал, что произнесла она это больше на автомате. Пока вся эта проклятая ситуация не разрешится, и мы не заберём Диму из Иркутска. Впрочем, кое‑что мы и правда могли сделать прямо сейчас. Я оставил денег паре врачей с просьбой позаботиться о друге и присмотреть за ним. Конечно, существовал шанс на то, что они банально забьют на мои слова, забрав деньги себе, но… хотелось верить, что всё будет иначе. Ничего большего в данный момент я сделать не мог. Главное, что сейчас он стабилен и ему ничего не угрожает. Друга я бросать не собирался.

Мы вышли из машины и направились к дому. Вот уже второй раз я сюда приезжаю. В этот спальный район недалеко от иркутского аэропорта, где находился дом, в котором мы сняли ту злополучную квартиру. Тут бы в пору корить себя за то, что в прошлый раз я оказался недостаточно внимателен, что не уделил своей находке должного внимания и не подумал о том, почему такой педантичный человек, как Дима, бросил окурок за стенку шкафчика. Но, подгоняемый полицией и своим бегством, я банально упустил это.

Поднявшись по лестнице на нужный этаж, я увидел, что вместо двери стоит всё та же фанерная заглушка. Только вот бумажные печати, которые соединяли её со стеной, новые. Даже не стал их отклеивать. Просто открыл временную «дверь», сорвав бумажки.

– Так значит, тут у вас была ваша «конспиративная квартира»? – поинтересовался Громов, проходя следом за мной.

– Да, – бросил я через плечо, мысленно выругавшись на Громова и его участившиеся расспросы.

– Как же это вы так выбрали плохо? – спросил он, чем вызвал у меня очередной приступ раздражения.

– Дерьмо случается, – пожал я плечами.

Да уж. Не в бровь, а в глаз, так сказать. Действительно случается.

Прошёл на кухню и подошёл к кухонному гарнитуру, который стоял около холодильника. Тому самому, где в прошлый свой визит нашёл окурок от Диминой сигареты. Взявшись за угол, напрягся и дёрнул на себя. Затем ещё раз, услышав треск. Дешёвые саморезы, которые крепили друг с другом тонкие стенки из ДСП, сорвались с места, позволив мне сдвинуть наконец проклятый шкафчик. Не став с ним нежничать, я позволил ему просто упасть на пол и начал шарить рукой под днищем.

Спустя несколько секунд пальцы наконец нашли то, что искали. Тонкий кусок скотча с небольшой выпуклостью. Подцепив его ногтем, сорвал и достал свою находку. У меня на ладони лежал приклеенный к куску клейкой ленты небольшой ключ с отпечатанным на нём номером. Двести сорок семь.

Мне не потребовалось много времени на то, чтобы понять, что именно лежит у меня на руке. Даже более того, я точно знал, откуда именно этот ключ. У меня совсем недавно, всего несколько недель назад, был точно такой же.

– Что там? – заинтересованно спросил Громов, подходя ближе.

– Ничего, – быстро сказал я, убирая ключ в карман.

– Ничего?

Тон его вопроса заставил меня насторожиться.

– Да, – отозвался я, поднимаясь на ноги.

Громов мне не доверяет. Я это видел с самого начала. С нашего разговора дома у его друга, что почти сразу же вызвало у меня подозрения. Сначала я думал, что это признак какого‑никакого доверия, но… что, если нет? Что, если он изначально выбрал место, положение в котором полностью контролировал? Да и в больнице… Я хорошо видел его лицо, когда я говорил с женщиной у регистрации.