Он опускается на корточки и искоса смотрит на меня, добавляя ингредиенты.

— Я так тебе и сказал. Этот суп поможет тебе сохранить тепло на остаток дня. Лисьи грибы и масло Барбоси богаты эссенцией и восстановят твою энергию, — он говорит со мной так, будто не готов вонзить меч мне в горло. Он кажется скорее угрюмым и погруженным в свои мысли, чем каким-то еще.

От мысли о том, что он готовит для меня, в груди одновременно теплеет и что-то сжимается от тяжести. Он может отравить меня так же легко, как и зарубить мечом. Или он просто хочет показать мою неправоту и похвастаться научными знаниями. Когда мы вдвоем, я легко могу представить его тем, кому интересны законы природы и мира. Как он вообще стал рыцарем? Почему не полноценным аптекарем?

Эти мысли вызывают полные боли воспоминания о том, чего я сама не хотела. Ненавижу предаваться мыслям о прошлом и упущенных возможностях. Я та, кто я есть. Я — рыцарь.

Долгое время мы оба молчим. Потрескивание огня заполняет пустоту домика и наших сердец.

Когда он наконец начинает говорить, мои плечи сжимаются от глубины его голоса.

— Почему ты не кажешься слишком уж расстроенной своей ситуацией, Алира? — спрашивает Калел, и кажется действительно заинтересованным.

Я кладу голову на плечо и разглядываю его, изучаю линию его скул. Мое тело наконец немного согревается, заставляя меня расслабиться.

— А что я, должна плакать? — буднично спрашиваю я.

В ответ он только смотрит на меня. Что-то в груди вздрагивает от того, что он разглядывает меня так близко. Запоминает мои черты так же, как я — его.

— Это лучше, чем умереть. Ты вел свою армию, чтобы убить всех нас. Я — просто жертва. Многие сталкивались с худшей судьбой, — за моими загадочными словами скрывается больше значения, чем ему суждено узнать. Наверное, он бы обрадовался, если бы узнал, что столько раз убивал меня.

Он усмехается.

— Ты должна лучше других знать, насколько уродлива бывает смерть.

Подняв голову, я распахиваю глаза.

Он слегка приподнимает брови, удивленный моей реакцией.

— Наверняка ты оборвала достаточно жизней, чтобы знать это, — медленно говорит он, переводя взгляд на суп и неторопливо его помешивая. Затем наливает его в миску и протягивает мне.

Не задавая вопросов, я принимаю ее и делаю глоток теплой жидкости. На вкус она невероятно приятная и напоминает травяной чай. Закрыв глаза, я выпиваю миску целиком.

Калел рычит.

— Я бы мог его отравить, и никто бы ничего не заметил. Ты даже не попыталась проверить. Просто проглотила его, как голодающая. Ты что, ничего больше сегодня не ела?

Я ставлю миску на выложенный камнем очаг, и она издает резкий звук. Вытерев рот рукавом, я искоса смотрю на Калела.

— Если бы ты хотел убить меня, сделал бы это при всех, — бормочу я. Я толком не ела несколько дней. Он не особо об этом беспокоился. Интересно, напомнила бы ему об этом Тесса. Сложно иметь хороший аппетит, когда знаешь, что тебя кормят только потому что он заинтересован в твоем здоровье, чтобы и дальше питаться твоей кровью.

Он ест то же, что и я. Фу.

— Монстр, — шепчу я, и он вздрагивает от этих слов.

Его до смешного легко расстроить.

— О, маленькое божество, ты права на этот счет. Я и правда монстр. Твой худший кошмар. Если бы хотел, я бы убил тебя во сне. Если бы мне того захотелось, я бы убил тебя, вытрахивая из тебя душу.

Мои щеки вспыхивают, и я до смерти пугаюсь того, как от его слов теплеет у меня между ног.

Бросив на него злобный взгляд, я сбрасываю одеяло, встаю и намереваюсь выйти обратно наружу.

— Пошел ты.

Он ловит меня за запястье и усаживает себе на колени.

— Тебе нужно согреться, прежде чем мы отправимся в путь. Больше мы останавливаться не будем, — низко рычит он. — И мне нужно снова покрыть тебя своим запахом, прежде чем мы выйдем отсюда. Ты воняешь, — он может говорить это так уверенно, как ему вздумается, но это не отменяет того, как он зарывается носом в изгиб моей шеи, будто не может вдохнуть достаточно моего запаха.

Я извиваюсь в его руках, но он не расслабляется. Я не хочу, чтобы он понял, что прикосновения его языка к моему горлу, заставляют мой живот ныть от нужды. Я уже чувствую себя рядом с ним, будто в лихорадке. Скоро у меня должен начаться эструс, и мысль о том, что это произойдет, когда он так близко, вызывает у меня панику.

— Не дергайся, так это займет больше времени.

Низ моего живота наполняется теплом, а белье уже намокло от его грязных слов. Прошу, если хоть кто-то из богов меня слышит, не дайте ему узнать, как мое тело его жаждет.

Калел замирает, прижав руки к моей талии и бедрам. И осторожно принюхивается.

Ох. Это плохо.

КАЛЕЛ

Не. Смей. Трахать. Полубогиню. Твержу я себе, когда ее сладкий запах почти сбивает меня с ног.

Она такая хрупкая в моих руках, даже когда пытается вырваться. Закрыв глаза, я пытаюсь усилием воли удержать кровь, прилившую к моему члену, но он неизбежно твердеет под ее задницей, и она вскрикивает, почувствовав его. Ее запах наполняется предвкушением, с которым она его ждет.

Нет. Я не буду ее трахать. Собрав остатки самообладания, я сжимаю челюсти и закусываю нижнюю губу. Может, если я просто не буду вязать ее, все будет нормально?

Блядь.

Я так ее ненавижу, так почему мне так сильно хочется вонзиться в нее? Я хочу заставить ее кричать от боли, но мне запрещено причинять ей вред. Трахать ее — не причинение вреда, но это бы утолило растущее во мне темное желание. Король Ахилл убьет меня, если узнает, что ее драгоценные маленькие коленки покрылись синяками от того, что я повязал ее до церемонии.

Пока я пытаюсь решить связанный с ней моральный конфликт, она начинает вращать бедрами по моему паху. Вздох срывается с моих губ, горло пересыхает. Весь мой контроль уходит на второй план.

Она всхлипывает от боли и кладет руку на живот.

Серьезно? Умоляю, не говорите мне, что у нее начинается эструс. Мои щеки вспыхивают, на руках проступают вены.

Я усмиряю свои животные инстинкты и погружаю клыки в ее шею. Либо я буду питаться и верну ее тело в норму своим ядом, либо все закончится тем, что я буду трахать ее здесь долбаные часы напролет.

Она кричит, когда я пью ее золотистую кровь. На вкус она как самое сладкое яблоко. Полное соков и жизни. Как может кто-то настолько подлый, как она, быть таким божественным на вкус?

Я стону в ее горло и перехватываю ее руками. Теперь она ослабела и запах сходит на нет. Алира облегченно выдыхает. Должно быть, она считает меня совершенно омерзительным. Хотел бы я, чтобы внешне она была такой же мерзкой, как внутри. То, как моя ярость и жажда мести затихли, как только она сняла шлем, невыносимо меня раздражает.

Я не могу презирать ее меньше только потому, что она — самое завораживающее из всех существ, что я видел, но изгиб ее пухлых губ заставляет передумать. Горе в ее глазах похоже на фиалки, утопленные в слезах. Я бесконечно ее жажду.

Ее кровь стекает с моих губ и капает ей на грудь. Я отпускаю ее горло и провожу языком по нежной коже. Она втягивает воздух и выдыхает лишь тогда, когда мой язык отрывается от ее груди.

Блядь.

Я хочу укусить ее грудь и пощекотать языком сосок, заставить ее беспомощно извиваться в моих руках. Мне нравится, что передо мной она такая слабая. От этого мое желание наполнить ее своим семенем становится невыносимым. Я хочу заставить ее страдать, но почему тогда я также хочу, чтобы она увидела, какой я? Я хочу, чтобы ей было уютно в моих объятиях и вместе с тем — увидеть слезы в ее усталых глазах.

Я заставлю ее пережить ту же боль, что и я, не важно, как сильно я ее жажду. Я поклялся в этом.

Плутон всемогущий, дай мне сил наказать ее, хоть ее красота меня и околдовала.