АЛИРА

Калел вытирает губы и отпускает меня. Теперь мое тело точно согрелось. Я пытаюсь игнорировать то, что только что пылала и терлась бедрами о его член, как какой-то влюбленный суккуб.

Я лишь благодарю богов за то, что он не обратил на это никакого внимания. Я забываю об этом, когда касаюсь горла и морщусь от вспыхнувшей от прикосновения легкой боли. Должно быть, останется синяк.

От этого движения Калел хмурит брови.

— Тебе известно, что ты заставляешь меня быть ужасно жестоким мужчиной?

— Жестоким демоном? И разве ты не такой? Ты столько раз говорил о том, какая я ужасная, но как насчет тебя? На твоих руках в двадцать раз больше крови, чем на моих, — бормочу я. Хотя он и не поймет моего укора.

Я жду, что он разозлится от моих слов, но он лишь молчит, глядя в огонь.

Я своими глазами видела, как он сражается. Как он убивает. Так почему печаль в его взгляде откликается во мне такой болью? Может, это от того что вместе мы несем на себе вес многих душ. Никто не проживает войну, не потеряв себя.

Калел долго молчит, прежде чем медленно прошептать:

— Хотел бы я думать, что я — кто-то больший, чем просто воин, — его голос мягок и спокоен. Прядь темных волос падает на его лоб, пока он долго искоса рассматривает меня. — А ты — просто рыцарь? С сотнями жизней, оборвавшихся на острие твоего меча?

Из-за временной петли, в которой я застряла, прошло довольно много времени с тех пор, как я была на землях демонов, и все же его слова задевают то место в моем сердце, которое, как я думала, давно отмерло.

— Да. Это все, что я знаю в жизни, — я говорю ему то, что он на мой взгляд хочет услышать.

Покачав головой, он встает и медленно обходит меня со спины. Мой позвоночник напрягается, когда его бедра обхватывают меня с обеих сторон. Его губы касаются моего плеча, и от этого в груди что-то обрывается. Хотя бы от огня идет тепло. Я стараюсь сконцентрироваться на пламени. Они прогоняют пробирающий до костей мороз от еще одного поцелуя, теперь в шею.

Я готовлюсь к тому, что его клыки вновь вопьются в мою шею, но этого не происходит. Вместо этого я с удивлением чувствую вес его подбородка у себя на плече.

— Согреваешься? — спрашивает он. Грань жестокости, всегда присутствующая в его голосе, смягчается.

— Да.

Он остается позади, обнимая меня и положив подбородок на мое плечо. Я не утруждаюсь сказать, что от его тела не идет тепла. Думаю, он сам об этом знает.

Демоны не чувствуют сильнейших холодов этого мира и никогда не смогут согреть других. Когда я думаю об этом слишком долго, это кажется почти печальным. Даже среди своих он другой. Обычно это становится причиной одинокого существования. Я могу понять, каково это — никогда полностью не принадлежать чему-то.

— Что будет, когда мы доберемся до Девицита? — спрашиваю я едва слышным шепотом.

Он поворачивает голову так, что теперь касается моего плеча щекой. Я чувствую его взгляд.

— Когда мы спокойно доберемся, будет оформлено мирное соглашение, потом закончится война. И все. Ты будешь жить в моем поместье до конца твоих дней. Впрочем, другие демоны могут называть его Дворцом Лорнхельма.

Дворцом? Демоны очень похожи на смертных в том, как организовано их общество. Если это так, у них должны быть огромные сады и красивая архитектура. Балы и увеселительные мероприятия.

Иногда мне хочется, чтобы полубоги чувствовали жизнь так же, как они. Немного ею насладились. Сейчас большинство происходящего в Алзоре буднично и серо. Хотя я слышала от стариков, что раньше наше королевство было процветающим и полным общественной жизни. Предание, старое, как мир: все стало скучным, когда нас покинули боги. И еще хуже, когда число полубогов сократилось.

Я поворачиваюсь и смотрю на Калела. Его волосы черны, как ночь, и отблески пламени на них становятся лишь тенями. И все же его глаза блестят, как угли, позабытые посреди зимы.

— И что потом? Я буду твоей пленницей, пока не умру? — я представляю себя заточенной в темной комнате до конца жизни.

Он проводит рукой по моим волосам, и сияющие серебристые пряди ловят теплые отблески пламени. Я пытаюсь не вздрогнуть от его прикосновения, но он успевает заметить мое движение и сощуривается, прежде чем убрать руку.

— Это зависит от тебя, маленькое божество. Если ты попробуешь сбежать, мне придется приставить к тебе охрану, чтобы не дать тебе покинуть королевство. Но я предпочел бы этого избежать.

— Я могу свободно перемещаться по королевству? — Я поднимаю бровь.

Он кивает.

— Ты не моя пленница, Алира. Ты станешь моей женой. Даже если мы друг другу не нравимся, я буду уважать тебя как равную себе, — его голос обволакивает, как дым, и оседает у меня в груди. Я не думала, что он способен на доброту. Не после того, как узнал, кто и что есть я на самом деле.

— От нас будут ожидать… — потомства. Я не могу даже заставить себя закончить фразу. Он некомфортно надавливает на мою спину, прекрасно поняв, о чем я спросила.

— Да. Король согласился на предложение о мире лишь по этой причине. И поэтому ты предложила себя в качестве жертвы, верно? — будничным тоном спрашивает он, но звучит это так, будто он тоже не доволен обстоятельствами.

Я еще больше ухожу в себя, позволяя пустоте внутри захватить себя. Он тоже больше ничего не говорит. Только дышит ровно и успокаивающе.

Мы сидим у огня до тех пор, пока меня не перестает трясти. Калел заливает камин водой из котелка, и передает мне меховое одеяло. Потом мы возвращаемся к остальным и возобновляем тяжкий путь через пустоши. Теперь снегопад усиливается, затрудняя видимость.

Когда заходит солнце, я снова промерзаю до костей и у меня болит спина. Но сильнее всего устал мой разум, все время думающий о будущем и том, хочу ли я прожить жизнь в искуплении.

Как только возводят палатку Калела, я сонно бреду к груде одеял на земле и падаю на них. В этом я нахожу частичку покоя — это напоминает о том, как я пряталась в детстве. Рыцари начинали искать меня и обнаруживали, что я свернулась на полу в одеялах. В тепле и подальше от мира. Воспоминания об этом служат мне утешением.

У входа стоят лучшие рыцари Калела и переговариваются шепотом, пока он наконец не входит в палатку, и не отпускает их на ночь. Я успела подслушать, как они говорили, что их командир посещал пленных полубогов, чтобы убедиться, что с ними хорошо обращаются. Это звучит так, будто к ним относятся с куда меньшей снисходительностью, чем ко мне, но я цепляюсь за мысль, что сразу после свадебной церемонии их освободят.

Я внимательно разглядываю его, пока он ходит по палатке. Его волосы идеально зачесаны набок, а золотые глаза остаются пустыми, пока он по несколько раз просматривает отчеты, сидя за столом. Закончив с первой партией, он смотрит в мою сторону. В углу палатки темно, и я смотрю на него из-под полуприкрытых век, так что не думаю, что он понимает, что я тоже его разглядываю. Он задерживает взгляд на пару мгновений и возвращается к бумагам.

Тысячи мыслей таятся за его усталым взглядом. Я ловлю себя на том, что жажду узнать о каждой из них. Почему он всегда так печален и вымотан? Почему не улыбается так же легко, как во Флоруме?

Добрые полчаса он проводит, изучая отчеты, а потом потягивается, вытянув руки над головой и встает. Когда он подходит ко мне и встает рядом на колени, мои руки сжимают одеяло.

Думаю, к этому я никогда не привыкну.

Решив, что он хочет моей крови, я сажусь, склоняю голову набок и откидываю волосы на другую сторону, чтобы они ему не мешали. Ранее он сделал лишь пару глотков, так что думаю, это ему и нужно.

В этот раз он не спешит и медленнее касается моей кожи губами.

Укус не такой болезненный, как раньше. Я едва чувствую, как его клыки пробивают кожу, но он и не ведет себя так грубо, как в домике. Усталость прокатывается по мне и с губ срывается всхлип. Он аккуратно придерживает мою шею сзади и подталкивает меня к одеялам, так что я падаю на спину.