Полвека назад Империя вырезала Ясеневых до последнего. От рода осталось два слова, «бунтовщики» у молодых приказчиков и «великие господа» у стариков, а между этими двумя словами не было ничего реального.

На самом деле мне не было интересно, какими они были правителями, почему возник спор с Империей, сколько они собирали налогов, какой силой обладали. Я хотел узнать, что они были за люди. Как любили и ненавидели, как спорили и как приходили к примирениям, какими были детьми… и какими родителями.

«Что там?» — спросила Агата по нити и кивнула на воду.

— Не знаю. Дом моего отца, наверное. Или деда. Или того, кто был раньше деда.

«Пусто?» — спросила она снова.

— Скорее всего. Полвека прошло. Если там что-то и стояло, это уничтожили. Я могу лишь надеяться, что там осталось что-то, что сможет найти только Практик. Но надежда слабая, на самом деле.

Она помолчала, не отводя глаз от воды, и по нити пришло сравнение без единого слова. Ее песок под двумя солнцами и это мое море, положенные рядом.

Что на это ответить, я не нашел. У нее дом был, только очень далеко — так далеко, что никто не мог поручиться, что она когда-нибудь туда вернется. Но у меня дома, похоже, больше не было вовсе, и что из этого хуже, я бы не взялся решать.

Взлетели мы через полчаса, когда Вирр чуть отдохнул. Холод над водой был другой, сырой. Порезы и разорванное запястье от него неприятно ныли.

Искать я собирался долго. Днями, если понадобится, с Вирром. А когда он устанет, то без него. Уже прикидывал, где ему отлежаться днем на полностью пустом берегу. Но прикидывать особо не пришлось.

Часов через пять, поднявшись повыше, чтобы охватить взглядом большую площадь моря, и прочесывая предполагаемый участок поисков, я заметил вдалеке что-то темное. Пятно, потом полосу. Полоса выросла в берег с обрывами, а над обрывами поднялась гора.

С берега ее и правда не было видно, но на самом деле там не такое уж и большое расстояние.

Обрывы были высокие, в сотню метров, темного камня. Море под ними било белым о скалы. Гора над обрывами поднималась с плоской, точно срезанной вершиной. И ни одного дерева на ее склонах.

Остров. Без всякого укрытия, без купола и отвода глаз. Никто его не прятал. С карт вычеркнули, и этого, видимо, оказалось достаточно, чтобы он стерся из памяти тех, кто не застал этого острова. А те, кто помнил, что здесь было, молчали, опасаясь за свою жизнь. Вот тебе и благая Империя.

Я подлетел и приземлился на один из крупных камней, положил рядом Вирра. Огляделся еще раз. Разрушен был весь остров вокруг главной горы — подчистую, словно разровняли под пашню. Обломки лежали по склонам сплошным серым слоем.

Сама гора походила на срезанный пень. Опять же, без малейших следов чего-либо, даже отдаленно напоминающего тайник. Ни при осмотре просто глазами, ни через восприятие, ни через духовное зрение — мой Дар Практика, на который я втайне надеялся.

По краю срезанной верхушки, над обрывами скала была вырвана неровными кусками. Пустые ложа размером с дом, с гладкими стенками, будто оттуда вынимали дома целиком и уносили. Впрочем, возможно, примерно так и было. Возможно, полет именно этих камней застал еще мальчишкой старик из постоялого двора.

Я ходил до самой темноты. Переворачивал обломки, спускался по склонам, поднимался обратно. Духовное зрение работало все это время, но толку от него было не больше, чем от обычного.

Пусто. Ни Духа в камне, ни следа деятельности человека, ни одного места, где осталась чья-либо аура.

Один раз под обломками попалась железная скоба толщиной с руку, вплавленная в камень так, что вынуть ее не удалось бы и Крушителем. К чему она крепилась, было совершенно непонятно, но я все равно расковырял скалу вокруг метров на пятьдесят во все стороны. Ничего.

Птиц на острове было много, но они меня не боялись, не зная, надо думать, что такое человек. Чайки садились на обломки в двух шагах и наблюдали за мной.

Вирр ходил за мной, пока мог, потом ложился. Тихо, без жалоб. Агата ходила молча и все, что я переворачивал, переворачивала следом, не спрашивая, что мы ищем.

Когда опустилась ночь, не особо мешавшая моим глазам, но скрадывавшая грани, расстояния и текстуры, я перестал искать и стал просто смотреть на остров. Пытался хоть как-то представить, как он выглядел, когда здесь жили.

Вид с края был такой, что у меня перехватило дыхание, хотя море я видел не одно и не раз. Не потому, что красиво, хотя и красиво тоже было. Потому что меня не покидали мысли о том, что те, кто жил тут когда-то, вероятно, считали, что будут наслаждаться этим видом до скончания времен. А теперь от них остался только голый камень да одна стальная скоба.

Так все, похоже, и проходит. Род масштаба галактики, сила, от которой раскалывалось небо. Но всего полвека, и все. Пустота.

Под утро накатило. Я остановился прямо посередине плоской площадки горы и начал вскрывать камень Крушителем. Углубился на двадцать метров, на пятьдесят, на сто…

Сплошной камень. Без пустот, без кладки, без единого стыка, и духовное зрение подтверждало это на каждом метре. Я рыл дальше: остановиться было труднее, чем рыть.

К рассвету яма уже была почти полкилометра в диаметре, а на дне ее лежал тот же камень, что и на поверхности. Я выбрался из нее и сел на край.

«Что ты ищешь?» — спросила Агата.

— Не знаю. Что-нибудь. Хоть что-нибудь, что здесь оставили.

«Ничего не оставили».

— Вижу.

«Тогда зачем?»

— Потому что больше ничего не остается. — И это вся правда, что у меня была.

Она не ответила. Постояла еще, потом пошла вниз, к Вирру.

Солнце вставало из моря. Я дошел до края обрыва над восточной бухтой, сел на камень, свесив ноги над сотней метров пустоты, и опустил руки. Здесь мог вырасти я сам. Именно здесь, на этой вершине, когда обломки под ногами были домами, в которых горел свет.

Бегать мальчишкой по этим камням, когда они были ступенями. Смотреть из окна на эту воду. Ждать весны, когда со всех сторон горизонта пойдут корабли на сбор, а взрослые будут делать вид, что им это важно.

Все звали бы меня по имени, потому что фамилия здесь была у всех одна. Отец учил бы меня тому, чему учил его дед. И не нужны были бы мне наставления Звездного, и Вирра бы не было…

Вот это последнее меня остановило. Не было бы Вирра, Наташи, Агаты, Миши, Артема, Яна, Нины. Не было бы всего, что случилось со мной, а случилось, если разобраться, очень немало. И это все сделало меня мной.

Так что, пожалуй, я не хотел бы отказываться от этой жизни. Но хотел бы, чтобы та, другая жизнь была возможна для другого меня. Эгоистично? Жадно? Возможно. Но, думаю, в данном случае я имел право быть жадным.

Хотя… а почему я вообще делю? Да, допустим, другая жизнь — это понятно. Но «другой я»? Если задуматься, какой в этом был смысл? Не Александр Пламенев, а Александр Ясенев?

Ясеневы. До этой минуты я носил это слово с собой, будто хрупкую вещь, которую велели сохранить. Письмо, знак, планета на карте — все это принадлежало кому-то, кто умер раньше моего рождения, а я был при этом сторожем.

Пламенев был лишь неудавшейся версией Ясенева. Так, что ли? Нет, конечно нет. Но и наоборот тоже было неверно. Не существовало отдельно Пламенева и Ясенева. Это все был я.

Эти обломки были мои. Этот остров был мой. Все это было мое и больше ничье, и все это не стало моим только что. Оно всегда было. Было со мной. Было… во мне.

Чара раскрылась за миг. Без подготовки, как и прошлая, и раскрылась снова вне тела. Но на этот раз под стопами: там, где они упирались в камень, что-то повернулось и вошло в этот камень, будто пробилось в него корнем.

Хотя… нет, не в камень. Корень прошел скалу насквозь и не остановился. Он прорастал в сам в мир, минуя почву острова и саму планету. В само место, где был я, в воздух над ним, в свет заката, во все, что здесь было.

По щелчку пальцев, потому что сам так решил, я стал здесь своим. Кончился гость, кончился беглый с чужими бумагами, кончился сторож чужого рода. Остался тот, кто стоит здесь и сейчас и имеет на это право. И мир ответил на это единственным способом: принял меня.