Память, пустая уже третий год, та, что я даже перестал пытаться всколыхнуть, открылась сама. Открылась, правда, не с того конца, с какого я бы хотел.

Она вдруг резко повернулась ко мне. Красные глаза были направлены точно мне в лицо, но меня не видели. Она смотрела сквозь и видела человека — такого же, как те, что схватили ее. По связи сейчас не просто шли ее мысли: связь распахнулась настежь, и в меня буквально хлестало ее ненавистью и болью.

«Люди!» — взвыла Агата.

Она ударила снизу, прямо из положения лежа — по-звериному, всем телом разом, резко отросшими звериными когтями. Первый удар пришелся в нагрудник, и по черному металлу прошли четыре светлые борозды.

Второй достал щеку. Я отвернул голову поздно, и коготь прошел от скулы к уху. По шее сразу потекло, правда, немного. И полосы на доспехе были совсем неглубокие. Ярость не означала, что Агата стала сильнее.

Раньше ее сила тянула на хороший Седьмой Круг, сейчас упала в лучшем случае до Пятого. А я, хоть и был истощен и обескровлен, оставался Практиком с десятью Чарами, более-менее на равных сражавшимся с двумя Сферами шести.

От третьего удара ушел корпусом, мысленно извинившись перед Вирром за то, что пришлось позволить его голове упасть на землю. Потом поймал оба ее запястья, крутанул так, чтобы она оказалась прижата спиной к моей груди, а руки скрутились.

Она билась буквально как пойманный зверь: всем телом, головой, коленями. Вирр зарычал с земли. По связи от нее к нему пошла та же ярость, и он бесился, даже понимая, что бесится на меня.

Но затем пошло уже в обратную сторону, от него к ней. Широкое, глухое, без слов, и я это узнал, потому что уже слышал не раз. Родня. Он попытался встать. Передние лапы нашли опору, задние — нет, и он рухнул обратно набок, ударился рубцом и заскулил.

— Агата! — прошипел я ей в волосы. — Это я! Я не из тех, кто схватил и мучил тебя. Агата, это я, Саша!

Она не услышала. Или услышала и не поняла. Слова были чем-то человеческим, а от человеческого она сейчас и отбивалась.

— Саша, — сказал еще раз, тише. — Ты меня знаешь. Ты знаешь мой запах, я ведь обещал тебе помочь разобраться в правде. Найти, откуда ты. Мы найдем это место вместе. Пустыню. Алый песок. И два солнца. Я это видел. Мы найдем, где это. Найдем вместе. Все вместе. Это я. Это я…

Она ударила меня головой в подбородок, и я слегка прикусил язык. Держать не перестал, только чуть ослабил руки, чтобы она сама себе не навредила. Говорил я дальше одно и то же, но без особой надежды, что слова дойдут.

И дошли, похоже, не слова. Дошло то, что я не пытался отвечать на ее буйство.

Удары стали реже. Она еще дергалась, но уже без той слепой силы, и я чувствовал, что когти перестали безумно искать, во что бы вцепиться.

Агата обмякла. Сначала руки, потом плечи, потом голова легла мне на нагрудник. Отпускать я пока не стал. Руки остались там же, но сжимать ими было уже нечего.

Она плакала — молча, без звука. Я понял это только по тому, что плечи у нее задергались. Развернул ее, прижал к себе. К стали нагрудника, конечно, но это уже были мелочи.

Стоял и держал ее.

По связи пришло снова, но теперь картинку мне будто протягивали. Алый песок до самого горизонта. Два белых солнца: одно выше, другое ниже. И она держала эту картинку у меня перед глазами долго, чтобы я разглядел все в малейших деталях.

— Это твой дом? — спросил наконец.

«Да».

Два солнца. На корабле главы Кости в рубке была карта, и на ней среди чужих миров я запомнил один безымянный, с одной короткой подписью. Подпись была «Дом».

Сколько над ним было солнц? Нет, кажется, не два. Вроде бы.

— Мы его найдем. Слышишь? Этот твой мир. Найдем вдвоем… втроем с Вирром.

Она не ответила. Дышала мне в нагрудник, но слезы прекратились.

— Сколько бы ни ушло на поиски. Хоть вся жизнь.

«Верю», — передала Агата.

Голова у нее стала тяжелее. Я понял, что она спит, только когда ее колени подогнулись и весь вес разом перешел мне на руки.

Агату уложил у бока Вирра, где рубца не было, и он подвинул лапу, чтобы ей было теплее. На щеке у нее остался отпечаток рельефа моего нагрудника.

Несмотря на истощение и кровопотерю, я пошел искать тела. Траектории их падений я помнил, так что это оказалось несложно.

Тощий нашелся в ельнике, лежащий навзничь, шагах в полутораста от пролома. С пробитой насквозь грудью в том месте, куда вошло алое пламя.

Катушку нашел в двадцати шагах от него, во мху. Нить от нее тянулась вверх и терялась в ветках. Оборвал я ее у самой катушки. Серебро, не отчеканенное в монетах, по идее должно быть дешевле, но это все еще серебро.

Крупный был у ямы, что в бою выбила его же стрела. Вернее, была его верхняя половина. Нижняя нашлась на ветках метрах в тридцати.

С обоих я снял кошели. У одного на поясе, у другого под курткой. Оба тяжелые, в обоих одно и то же серебро. Его я ссыпал в свой мешок, даже не считая.

Ручей нашелся метрах в двухстах. Мелкий, по щиколотку, с плоскими серыми камнями по берегу. Вода в нем текла темная от хвои, но это было неважно. Я умылся одной рукой — вторая почти не слушалась из-за разорванных связок и мышц. Ну ничего, со временем пройдет.

Тела перенес на плоские камни возле ручья. Положил рядом, лицами вверх, и пустил в них алое пламя.

Горели они долго, потому что тела Сфер куда прочнее обычного. Мне пришлось стоять у ручья минут пять, пока не остался только пепел. Ветер снес его с камней в воду, а вода унесла вниз по течению.

Теперь на моем счету был не только убитый внук старейшины, значимость которого была довольно формальной, но и пара Сфер шести, значимость которых даже для рода мира второго эшелона была довольно высока.

Это значило, что рано или поздно (и скорее рано) за мной пришлют еще кого-то, и это уже будет либо Сфера семи, либо вообще Туманность, и, возможно, не одна. Нужно было поскорее разобраться с делами в Тихом море, а потом валить — желательно на другой материк.

Вернулся к своим, когда солнце встало над кронами. Агата спала так же, как я ее оставил, Вирр дышал ровно и глубоко, рубец у него под ребрами больше не горел под ладонью.

Я сел спиной к вывернутому падением врлка стволу, снял наплечники с нагрудником и положил Крушитель поперек колен. Потом закрыл глаза. Я не мог позволить себе оставаться тут до полного восстановления Вирра, но хотя бы несколько часов мы могли отдохнуть.

Вирр встал где-то к полудню. Поднялся, покачался на всех четырех, сделал пару шагов, подволакивая задние лапы. По связи ко мне пришло недовольство и извинение за его слабость. В ответ я только потрепал его под подбородком.

— Ничего страшного, брат. Ты спас меня, как я могу хоть за что-то на тебя злиться?

Еще через час, когда проснулась Агата, я подхватил их обоих телекинезом и мы полетели дальше на юг. До Тихого моря оставалось уже совсем немного.

Через пару часов лес кончился. Впереди пошли песчаные холмы с редкой травой — точно такие, о каких говорил возчик. За холмами вскоре показалась вода. До горизонта, серая, без единой лодки.

Берег был пуст на десятки километров в обе стороны. Ни пристани, ни следа человека.

Я оставил Вирра на последнем холме и сошел на песок. Он лег сразу, Агата спрыгнула с него и села рядом, лицом к морю. После ночи она пришла в себя неожиданно быстро: кроме бледности кожи, которая у нее и так была далека от загорелой, несколько осунувшегося вида, корки на ране и, разумеется, просевшей плотности Духа в теле, ничто не напоминало о том, что она сотворила.

Итак, Тихое море. На карте оно было изображено без единого кусочка суши, и отсюда, с холма, выглядело точно так же. Вода и небо, а между ними ничего.

Что я вообще знал о своем роде? Было лишь письмо Федора Семеновича, где он вкратце описал Ясеневых как столп Империи в прошлом и силу старших рода на уровне, которого я не мог даже представить.