Выскочил наружу, прихватив Крушитель. Удар с Единым, снизу-вверх и чуть наискосок, в самую узкую, как я успел изучить, стену этой огромной пещеры.

Гора раскололась. В грохоте и пыли обломки камня прыснули наружу, рассыпавшись по склонам соседних гор. Еще парой ударов послаблее я расширил дыру, чтобы челнок точно прошел. Потом заскочил обратно в корабль, спустился в кабину и лег на кресло капитана.

Сердце отозвалось, восприятие раскрылось куда шире, чем было мне доступно в обычном состоянии, и я ощутил под пальцами будто бы полный контроль над кораблем. Убрал трап. Проверил Вирра в трюме. Убрал колонны-ноги.

Корабль остался висеть в воздухе на секунду.

— Готова? — спросил я Фаю.

— Готова, — сказала Фая, не поворачивая головы от карты.

Корабль сдвинулся с места и устремился по открывшемуся тоннелю. Полость ушла вниз, потом остров, и на высоте километра я включил порывы, чтобы оторваться от преследования.

Прыжок. Ложе вдавилось в спину. Остров стал пятном. Пятно стало точкой. Потом пропала и точка.

Вирр лежал в трюме, Агата рядом с ним. Фая сидела рядом, наблюдая карту.

Ночное небо в иллюминаторах кают сейчас, кажется, было чернее, чем когда-либо в моей жизни.

К планете корабль шел медленно. На самой малой тяге, какую сердце соглашалось держать. Плюс ко всему прочему он был заметно помят из-за нашего с Фаей дилетантства в космических полетах.

Поставив целью разрыв в двух днях от Орла-Мирный-4, мы неправильно рассчитали ускорение и торможение и проскочили нужную точку в Исподе. В результате чего пришлось спешно искать новую точку выхода и поворачивать прямо на скорости, что, как я потом понял, было еще худшей идеей.

Из разрыва мы в итоге вышли с кораблем, смятым с двух боков. И мне пришлось выбираться наружу через шлюз, ощущая на себе все далеко не самые приятные воздействия пустоты открытого космоса (благо тело Практика было способно выдержать и не такое), и буквально заваривать несколько разрывов своим пламенем. Иначе челнок просто отказывался лететь дальше.

После чего мы еще почти месяц летели через обычный космос до цели, истратив все запасы провизии и почти все запасы воды. И опять едва не убились, на этот раз прямо о планету, снова не рассчитав скорость. Пришлось тормозить порывами, что привело к нескольким серьезным ушибам и треснувшему ребру Фаи, которую катапультировало из кресла при очередном толчке.

Определенно, если бы управление кораблем не было настолько интуитивно понятным для того, кто и так уже использовал Дух, с вероятностью в девяносто девять процентов мы были бы уже мертвы. Но наконец все закончилось.

Рубка была слепая. Да, восприятие расширялось в десятки раз, когда я был в кресле, а для того, чтобы видеть объекты еще дальше, можно было использовать карту. Но это все-таки было не то же самое, что видеть своими глазами.

Смотреть ходили в каюты по очереди, потому что надолго оставлять сердце без контроля я не решался. И вот, настала моя очередь. Я сдал его Фае — ей оно отзывалось хуже, но отзывалось — и пошел в четвертую каюту с надписью на стене, к иллюминатору.

Планета висела за стеклом целиком — мы специально летели боком, чтобы все было видно.

Синяя, с бурыми и зелеными пятнами материков, с белыми полосами облаков, которые шли по ней поперек, будто их расчесали. Два материка крупных, один поменьше, вытянутый, в северной половине. Моря между ними. Первый чужой мир вблизи, и выглядел он, пожалуй, спокойнее Смоленска. Хотя кто знает?

Я задержался явно дольше оговоренного срока, любуясь на эту картину, и Фая в итоге все-таки пришла ко мне. Я оглядел ее.

Седьмой Круг она взяла, пока мы летели через Испод. Прорыв случился на шестой день хода, в трюме, без подготовки. Похоже, на нее как-то повлияло это пространство, хотя она сама явно не понимала как именно.

— Это точно она? — спросила Фая.

— Ты была навигатором, ты мне скажи, — улыбнулся в ответ.

Про эту планету я знал одно, кроме того, что писал Федор Семенович, — с карты главы Кости. На карте стояло два слова: планета Ясеневых.

Это было давно не так. Ясеневы кончились полвека назад. Империя вырезала их до последнего, и тот, кто писал на карте «планета Ясеневых», писал это до гонений. Выходило, сама карта была старше ста лет. Так что очень хорошо, что координаты разрывов карта держала постоянно актуальными.

Из глубины корабля, из кабины пилота, пришел звук. Голос.

Мужской, ровный, громкий. Мы поспешили обратно, но ничего не поняли. Он шел из стены, где не было ни отверстия, ни решетки.

— Борт без опознавания. Говорит пристав Коллегии Орла-Мирного-4 Арсений Ковалев. Назовитесь и приготовьтесь принять досмотр.

Мы стояли в рубке вдвоем перед панелью. На ней горело три точки и полоса, которая дрожала в такт голосу. Отвечать было некуда.

— Повторяю. Назовитесь.

— Саш, — выдохнула Фая.

— Слышу.

— Борт без опознавания, — голос стал жестче на полтона, не больше, — погасить ходовые двигатели. Лечь в дрейф. Иначе открываем огонь.

Я лег на ложе и погасил, что просили.

Корабль повис. Планета слабо тянула его к себе, я чувствовал это спиной, но больше ничего не двигалось.

Оборона в пустоте космоса. Я о таком не думал ни разу, просто не представлял, что это возможно. Похоже, здесь, в новом мире, стоило начать думать куда масштабнее, чем на Смоленске-2.

Здесь у них были корабли и люди, которые обещали досмотр. Восьмой Круг вызовет вопросы в любом случае: как я понимал, это был не пустяк в любом мире. А Практика они могли распознать чем-то, о чем я даже не знаю.

Духовное зрение, пока еще было возможно, я направил через корабль в ту сторону, откуда шел голос.

Еще одно судно. Значительно, в разы крупнее нашего, темное, с выступами вдоль борта, оно шло к нам не быстро и не медленно, я бы даже сказал вальяжно, и должно было прибыть минут через десять.

Я послал Вирру в трюм сообщение через связь картинкой: яйцо в рюкзаке, его пасть, глотательное движение, Дух вокруг. Вирр отозвался недоумением, потом согласием. В трюме что-то лязгнуло. Потом стихло.

«Проглотил», — сказала Агата по нити. Хорошо.

— Легенда, — сказал я Фае. — Быстро.

Называть Смоленск было нельзя. Смотрители наверняка до сих пор искали того, кто сумел открыть разрыв без космического корабля, а значит, как я теперь понимал, гарантированно мог управлять Единым. Если сказать, откуда мы, это станет ниточкой к Орлу-Мирный. Мы не для того бежали, чтобы снова скрываться.

— Самое главное, думаю, это то, какой мир мы можем назвать, чтобы не возникло особых вопросов о наличии у нас корабля. — Она неплохо соображала в стрессовых ситуациях, стоило отдать должное.

Я тут же подхватил мысль.

— Есть один. — Я чисто из любопытства перечитал, кажется, вообще все комментарии к звездам и планетам на карте, и сейчас мне вспомнилась одна. — Орел-Желтый-1. Третий эшелон, недалеко отсюда. Перевалка перед долгим ходом в соседний рукав галактики. И там было написано про контрабандную торговлю кораблями. Остается только надеяться, что за сто с лишним лет это не сильно поменялось.

— И что мы там делали?

— Бежали. Оттуда бежали, от тех, кто хотел нас убить. От кого-то из контрабандистов на чужом корабле.

Она подумала.

— За это же грозит арест.

— Арест — это тюрьма на планете, а не расстрел в пустоте.

Легенда была сырая, это понимали оба. Но другую мы не придумали бы и за час.

— Что насчет имен? — спросила Фая.

— Согласен, — кивнул я. — Пламенев тоже может привести к Смоленску. Вообще не представляю, каким образом, конечно, но и про космическую оборону я был ни сном ни духом. Котовы. Александр и Фаина Котовы.

Фая хмыкнула. Котовыми были мы оба, причем официально, пока я не стал сначала Пламеневым, потом Червиным, а потом опять Пламеневым, а она — Топтыгиной.

— Котовы. — Она это попробовала. — Ладно. А Агата?