Вечером у кормы, где лежал Вирр, я достал еще один Камень. Не из мешка, из-за пазухи. Мой, со вчерашней охоты в одиночку.

Вирр взял Камень с ладони осторожно, губами, как брал что-то особенное всякий раз. Разгрыз, проглотил, и от него по связи пришло короткое теплое довольство и благодарность. Игорь глядел на это и молчал.

— Такой в зачете сколько бы стоил? — спросил он. — Старший, чистый. Единица на листе.

— Вирру нужнее, — сказал я.

Он не стал спорить, просто сел чуть в стороне и начал вслух высчитывать, сколько лагерю недостает до пятидесяти тысяч и сколько я мог бы обеспечить, если бы не подкармливал своего волка Камнями.

Я слушал и не перебивал. Пока он не произнес вдруг:

— Ты не думай, что я такой прямо жмот или вроде того. Долг у меня. Роду. Сам виноват, признаю, но если не верну, они заберут семью в уплату. Если мы не наберем пятидесяти тысяч или наберем самый минимум сверх, то будет неважно, кто и сколько заработал, потому что все пойдет в уплату возвращения. Я смогу расплатиться с долгами только в том случае, если рейд добудет больше пятидесяти тысяч. Тогда мой личный зачет сыграет роль, и я получу выплату по возвращении.

Я подумал, достал мешок и отсыпал ему из того, что не сдавал, оставляя для Вирра. Не слишком много, три старших. Волку все равно нужно время, чтобы усвоить их энергию, а мне Камни и деньги были без надобности. Все, что меня интересовало, — это легализация.

Даже если это была ложь, я знал, что не пожалею. Он взял, не став даже пытаться отказаться. Поглядел на них, потом на меня. Благодарность в его взгляде была настоящая.

— Спасибо, — сказал он. — Я запомню.

Потом встал и пошел сдавать и эти Камни тоже.

Фома сидел на обшивке над нами. Свесил ноги и глядел на Игоря. Тот уже заснул, привалившись к корпусу, с мешком в обнимку.

— Он тебе уже тоже цену назначил, — сказал Фома. — Про себя. Я не к тому, что он плохой. Просто знай.

Высший вышел из грибных зарослей прямо на Игоря. Заросли начинались у самой топи. Серые шляпки в два роста, ножки толще меня. Мы шли через них по следу старшего, но высший, спрятавшийся даже от моего духовного зрения, сломал все планы.

Длинный, в десятки метров, на множестве ног, с двумя клешнями впереди — каждая с телегу. Серый, под цвет ножек грибов, до последнего мига неотличимый от них.

Игорь был в пяти шагах от него и глядел в другую сторону, на след.

Я успел лишь одно: шагнул между ними.

Клешня, что шла в Игоря, прилетела в меня. В левый бок, под нагрудник. Металл хрустнул. Потом хрустнуло под металлом.

Боль пришла, но я ее отодвинул. Крушитель уже шел в основание клешни, с вложенным в него Единым. Клешня не выдержала такого и лопнула в суставе. Высший заревел так, что шляпки грибов вокруг посыпались.

— Глаз! — заорал Игорь сзади. — Бей в глаз, он на макушке! Я не прицелюсь!

Он уже был на спине Зверя, и огромный клинок из обледенелого камня падал куда-то в стык между пластинами. Быстро, точно, раз за разом. Зверь крутился, вторая клешня хватала пустоту там, где Игорь только что был.

Глаз у высшего действительно был один: посреди головы, черный, с колесо. Я ушел вверх на Корне — так решил называть про себя одиннадцатую Чару: слишком уж ее эффект «укоренения» в мир был буквален. А то, что это позволяло держаться в воздухе без траты Духа, как у полноценной Сферы, было слишком удобно, чтобы этим не пользоваться.

Левая рука не слушалась. Ударил Крушителем в глаз одной правой, всем Духом, какой было можно вложить в один удар. Секира вошла по обух.

Высший завопил, начав хаотично метаться. Этого оказалось достаточно, чтобы Игорь, а потом и я, соединившись, сумели его добить. Ноги подламывались одна за другой, последней на камень легла голова.

Я опустился на плиту рядом с ним и сел, потому что стоять уже не выходило. Из-под нагрудника текло, много.

Игорь спрыгнул со Зверя и подошел. Поглядел на бок, на плечо, на лужу под нагрудником. Лицо у него было белое.

— Ну ты и дурак, — сказал он. — Ты бы хоть щит поставил, Червин. Щит, знаешь про такой?

— Не успел.

— Не успел он. Сфера семи Кругов не успела. Вставай, пошли, я тебя дотащу. Только Камень сначала.

Камень он достал, пока я сидел. Высший, крупнее старших вдвое, тяжелый. Игорь спрятал его к своим, потом подставил плечо и повел.

Дотащил он меня до лагеря за полчаса. Плечо подставлял то одно, то другое, потому что я его перевешивал раза эдак в три, даже не считая Крушитель, который тащил Вирр. Всякий раз, когда я оседал, ругался, но не ронял. Шутил всю дорогу:

— Сфера семи Кругов под ручку идет. Барышня с ярмарки. Мне бы кто заплатил за такое зрелище…

Я молчал. Рана не была смертельной, в теории я мог бы ее просто перетерпеть, но, конечно, если была возможность получить помощь, ею стоило воспользоваться.

— Помрешь по дороге — доля твоя моя, — сказал он в какой-то момент. — По уговору. Так что не помирай, я с Романом один торговаться не умею.

— Не помру, — хмыкнул я.

Он драматизировал, потому что считал меня Магом, но такая забота была приятной.

— Вот и не помирай. Ты мне живой полезнее.

В лагере на нас поглядели любопытные, но быстро отстали. Подобное тут происходило каждый день по десятку раз. Кровь оставила тонкую дорожку на плите от люка до ящика Веры. Кто-то сбегал за ней, к счастью, не ушедшей еще в свой рейд. Она вскоре появилась, с иглами наготове.

Иглы были те самые. Что выковал Борис.

— Сядь, — сказала она.

Я сел, с ее небольшой помощью снял нагрудник. Металл был вмят внутрь, а под ним рана шла от ребер до пояса. Кровь я держал Духом, но из-за тряски на «Игорь-экспресс» держал с трудом.

Вера поглядела на бок, не сказав ничего. Не было ни «милый», ни насмешки. Промыла кислой водой из бочки, и я стиснул зубы.

— Не дергайся, — сказала она и взяла иглу.

Игла шла туго, с сопротивлением, что я чувствовал и видел по ее рукам. Она протыкала кожу с усилием, налегая. На третьем стежке остановилась и поглядела на иглу, потом на меня.

Ее мысли были очевидны, но в итоге она ничего не сказала. Опустила голову и продолжила шить молча, стежок за стежком, ровно.

Агата стояла рядом со мной, у самого ящика. В плаще, с капюшоном на глазах. Вера подняла на нее голову раз, потом другой. Я поглядел тоже и вздрогнул. Из-за потери концентрации маскировка Единого на Агате чуть сползла. Закрыв глаза, я за несколько секунд стабилизировал кокон, не пускавший наружу Дух в ее теле.

Фома пристроился на бочке у люка — там же, где в первую ночь.

— Приценивается, — сказал он, — к твоей девочке.

Я поглядел на Веру. Она шила, склонившись, и лица не поднимала.

В итоге двадцать стежков на боку. Игорь к тому времени вернулся от листа, где записал высшего на нас двоих, по пять старших на брата, и торчал в стороне, глядя, как шьют, но не подходя. Молчал, что с ним бывало редко.

Вера обрезала нить зубами, встала, вытерла руки о штаны.

— Два дня не дергаться, — сказала она. — Местных дня. Потом как хочешь.

Дергаться я начал уже наутро. Заживление шло полным ходом, и так как ребра получили лишь несколько трещин, а рана была умело зашита, сражаться мне это, по сути, уже не мешало. Вера сидела у люка с иглой, когда я ушел, и на меня не глядела.

— Живучий, — сказала мне в спину.

Не как комплимент и не как упрек, скорее как подозрение. Я не обернулся. Агата шла за мной, Вирр ждал у кормы.

Лена подошла ко мне, вечером, когда я у кормы вычесывал Вирра вокруг его шрама. Он туда не доставал, а если шкура сваливалась, рубец начинал сильно чесаться. Остановилась шагах в пяти, поставив руки на поясе, и заговорила первой, что делала редко:

— Завтра со мной пойдешь? Вдвоем. Там один ходит, большой, одна не возьму.

— Возьмем, — сказал я.

— Тогда с первым светом.

Больше она ничего не сказала и ушла. Уговор, если это вообще можно было звать уговором, занял четыре фразы. Пять, если считать мою. Вирр проводил ее глазами до люка, но по связи от него не пришло ни злости, ни настороженности. К ней он, кажется, привык раньше меня.