— Посмотрим, — сказал он, и ни слова сверх этого.

После чего так же беззвучно ушел вдоль стены.

На его месте почти сразу оказался другой. Среднего роста, из тех, что стояли на поле рядом с высоким смуглым. Глядел он мне на руки, и я сначала решил, что ищет жетон.

— Давно Сфера? — спросил он вместо приветствия.

Я не ответил, а он, кажется, и не ждал, потому что тут же спросил другое:

— А прорвался где? Сложно было?

— Не твое дело. — Этот мне понравился куда меньше.

— Так я про рубец спрашиваю, — сказал он и улыбнулся. Улыбаться тут было нечему. — Отчего в него Сфера вдруг Дух льет, а не Эфир?

Ответа он, по-моему, не ждал и на этот раз. Кивнул сам себе и пошел через толпу к переборке, где стоял высокий смуглый — вторая Туманность корабля, Роман. Слушал он, не наклоняя головы. Потом один раз посмотрел на меня поверх людей и коротко кивнул.

— Роман! Олег! — крикнул кто-то от списков. — Ваших в списке нет, а наших по два раза пишут!

Роман повернул голову на голос, и кричавший замолчал на середине слова. Олег улыбнулся ему, и от этой улыбки кричавший отошел от списков вовсе.

Я отошел от стены, вернулся на свое место. Но после этих двоих как-то растерялся настрой на тренировку, так что я решил немного пройтись.

Чуть дальше по стене Вера лечила мужика. Ему в драке у списков разбили голову. Веру я к тому времени знал по голосу. «Милый» говорила здесь одна она, причем всем без разбора.

— Терпи, милый, — сказала она и затянула повязку из его собственной штанины так, что мужик зашипел. — Тебе голову разбили, а не мне. Хотел бы целую, вел бы себя тише.

Терпения мужику хватало, но зубами он скрипел. Вера была немолода, лет сорока. Руки быстрые, голос низкий. На меня она посмотрела с откровенным удовольствием: с плеч на руки и обратно.

— А тебя бы я шила с удовольствием, — сказала она. — Плечи, руки, стать. Такое не каждую смену приносят, милый.

Я кивнул ей и пошел дальше. Ответить на это можно было только шуткой, но ничего подходящего в голову достаточно быстро не пришло. Вера негромко засмеялась мне в спину и вернулась к повязке.

Тихон, рассказчик, догнал меня у отсека. Туда я, если честно, уходил именно от таких разговоров. Был он без Жени, что случалось редко, а лицо сияло.

— Про тебя уже говорят, знаешь? — сообщил он. — Что ты беглый. Из большого рода, чуть ли не наследник.

— Кто говорит?

— Все. Вычеркнули тебя из борьбы за наследие, а ты ушел со Зверем и секирой. Борис говорит, секира родовая, а он в железе не ошибается.

— Болтают, — сказал я. — И пусть болтают.

— Так я всем и говорю, что пусть, — согласился Тихон. — Но интересно ведь! Ничего не скажешь, кто прав, кто не прав?

— Нет.

Он, кажется, немного обиделся, потому что просто развернулся и ушел к своим.

— Поздравляю с новым статусом, — сказал Фома прямо на ухо. — Теперь ты не просто беглый уголовник, а целый брошенный наследник дворянства! Так высоко ты, кажется, еще не забирался.

Я отмахнулся от него, не глядя, отодвинул засов и вошел к Агате и Вирру. Агата лежала на полу у бока волка и, кажется, спала, но почувствовала меня и подняла голову еще до того, как лязгнул засов.

Ставки принимал Леша, рыжий и вертлявый парень из людей Виктора. Принимал он их на обрезке обшивки, лежавшем у него на коленях, — царапал винтом.

Ни у кого ничего не было, так что ставили Камни, еще никем не добытые, и Леша записывал их в столбик — каждый под своим номером жетона. Все понимали, что ставят на чужую беду, но ставили все равно.

— Ставка простая, — объяснял он каждому новому. — На какой смене у рубца первый сломается. Все знают, что Дух в космосе медленно копится, тем более что мы тут его все поглощаем, и все уже ощущают истощение. Так вот, вопрос: кто первый не выдержит? Средний Камень — минимальная ставка. Вот ты, Вера, на что ставишь?

— На тебя, милый, — сказала Вера, не отрываясь от иглы, которую прямо пальцами выминала из обрезка обшивки. — Первым сломаешься ты, и никто по тебе не заплачет.

Леша записал. Не обиделся. Повернулся к Тихону. Тот был рядом и, что удивительно, молчал.

— Не буду, — сказал Тихон и сплюнул через левое плечо на пол трюма. — На чужую беду ставить — последнее дело. Вот у нас на тракте один ставил, так его…

Дальше про того, кто ставил на тракте, никто не дослушал. К Леше подошел Игорь, единственный в этой уже сложившейся компании доброволец.

Вообще, от него, всё и вся пересчитывавшего в деньги, стоило ожидать, может быть, даже не одной ставки. Но он лишь попросил посмотреть список ставок, прочитал столбик от первой строки до последней, шевеля губами, и отдал обратно.

Потом отошел к переборке, не сказав ни слова, и сел там лицом к стене. Леша посмотрел ему в спину и не окликнул. Такого за последний месяц не случалось ни разу.

— А ты? — спросил он меня.

— Нет, — сказал я.

— Скучные вы все, — вздохнул Леша и нацарапал что-то в самом низу пластины, отдельно от столбика. — Так и запишем.

На тридцать второй моей смене сломались двое. Первый висел ярусом ниже Игоря. Дух в его руках истончился до нитки, потом и нитка кончилась. Он отпустил металл и поплыл вниз.

Второй, на другой стороне рубца, отпустил через несколько минут. Его успели подхватить телекинезом трое сразу.

Обоих унесли к Вере. Смена продолжилась без них. Сто пятьдесят восемь человек рубец тянул почти так же, как сто шестьдесят. Но Борис, кузнец, рядом со мной, я почувствовал это по металлу, усилил тягу.

Леша ждал у списков, когда мы спустились. Пластина уже в руках. Он не угадал человека, но угадал смену единственный из тех, кто ставил, и теперь собирал с проигравших расписки. По сути, просто железные обрезки с нацарапанными номерами жетонов и суммами долга в Камнях.

Виктор подошел, когда Леша пересчитывал горсть в третий раз. Протянул руку ладонью вверх и молчал, пока Леша не поднял глаза.

— Отдай.

Леша отдал всю горсть, явно изрядно перетрусив. Виктор забрал, пошел к переборке, где лежали те двое. Разделил обрезки на две кучки — на глаз, не считая. Положил каждому у головы. Трюм смотрел молча.

— Им нужнее, — сказал он на весь трюм.

— Помрут они, — сказал Паша из своего угла. — Один точно, второй, может, дотянет до планеты. Куда им Камни.

— Помрут, так хоть не с пустыми руками, — сказал Виктор и сел рядом с ними, спиной к трюму.

Роман смотрел на все это, не меняясь в лице. Олег рядом с ним что-то сказал вполголоса, и Роман не ответил.

— Так он все и потеряет, — сказал мне Игорь. — Сегодня расписки, завтра свою долю, а потом и людей.

Я не ответил, потому что видел другое. Игорь пожал плечами и отошел к спискам.

Фома возник у переборки напротив. Глядел он на Виктора. Тот так и сидел спиной к трюму рядом с теми двумя.

— Благородно, — сказал Фома. — И глупо. Такие первыми и ложатся, а те, кому он отдал, не вспомнят даже, как его звали.

До конца пути сломались еще четверо, но никто не умер. Спорили о том, что ждет, но спорили все меньше. А за несколько смен до планеты из-за шлюза донесся звук. Голос, усиленный Духом. Принадлежал он, по-моему, тому же приставу, говорившему с нами перед снятием кандалов.

— Внимание! На посадке подача должна идти всеми разом. Мы сообщим когда, но осталось уже немного. Готовьтесь!

Шлюз не открылся, но, думаю, никто и не ждал, что из кабины к нам выйдут. Трюм пошумел, поспорил о том, что значит «всеми разом» для тех, кто уже сломался, и разошелся по своим местам. До планеты еще оставались смены.

Свою я отработал как обычно. Рядом Борис привычно ругал рубец. Тихон рассказывал про медведя, на этот раз белого.

Команда из кабины пришла посреди чьей-то чужой смены. Голос за шлюзом сказал одно слово, и к рубцу пошли все. Почти две тысячи пар ладоней на металле, плотными ярусами до потолка, прижавшись друг к другу.