— Даром не бывает. Скажи цену.

— Даром, говорю. Клади и не мешай.

Игорь положил клинок и все равно начал спорить о цене буквально сам с собой, пока Борис его не выгнал. А когда вернулся за готовой работой, не только очищенной от ржи и выправленной от всех заусенцев, но и неплохо усиленной Духом, смог только низко поклониться.

В другой раз Вера пришла за иглами. Ей нужны были тонкие, для швов, и Борис выковал ей три десятка, из проволоки. Иглы вышли идеально ровные и такие острые, что Вера уколола палец сразу.

Она взяла их, поблагодарила и осталась в дверях глядеть на его работу. Глядела долго и не скрываясь, пока очередь за ее спиной не начала возмущаться.

— Работай, милый, — сказала она. — Я не мешаю.

Еще был раз, когда мы работали просто вдвоем, не на заказ. Борис учил меня вкладывать Дух в металл при ковке. И вот, после очередной моей попытки он вытащил из горна заготовку. Наконечник для копья. Повертел его и бросил на пол.

— Перекалил. Синий весь. Треснет по шву на первом же Звере.

Я поднял наконечник. Действительно, синева была заметна по всей длине. И трещина по нему уже шла, кажется появившись просто от падения на пол.

И я засмеялся. Не сразу понял, что смеюсь, а когда понял, было поздно. Смеялся над собой, над синим наконечником, над тем, что, несмотря на все свои достижения и заслуги, сейчас просто стою у горна и порчу железо. Смеялся до слез. Так долго, что Борис начал смотреть на меня, как на сумасшедшего.

Но мне было плевать. Что-то внутри будто отпускало. Больше не нужно быть для кого-то лидером, подавать пример, вести за собой. Прямо сейчас я мог быть самим собой, делать ошибки, единственным последствием которых были лишь выговоры, а не проблемы планетарного масштаба.

Это было так… освобождающе?

Фома пристроился в углу кузни на пустой бочке.

— Смеяться тебе не идет, — сказал он почему-то недовольно. — Совсем.

Я вытер глаза. Взял из горна следующую заготовку. Красную, ровную, без единого пятна.

— Пришел в себя?

— Ага, — кивнул я, снова не удержавшись и прыснув в кулак.

— Тогда давай еще раз. Дух гони медленнее, понял меня? Медленнее.

Совет собирался у листа по вечерам. Роман, Виктор, кто посильнее из элиты — всего человек двадцать. Обсуждали всякие насущные вопросы. Меня туда не звали, а я и не стремился. Но на следующий вечер после этого инцидента все-таки пошел сам.

На листе к тому времени было чуть больше трех тысяч Старших. Цифры гвоздем, столбиком по десяткам, внизу общая. Рядом с некоторыми десятками стояли черточки, по числу тех, кого в десятке уже не было. Против пятидесяти тысяч это было еще очень мало, и все у листа это понимали, поэтому говорили о другом.

Я подошел, когда Роман кончил говорить о распределении дежурств «кухни» — тех, кто жарил мясо Зверей на сковородах из плоских кусков камня над плитами из лавы.

Не хотелось становиться лидером кого-либо в этом рейде. Но и не сказать того, что крутилось в голове, я не мог.

— Кузнеца надо снять с охоты, — сказал я. — Половина оружия в лагере держится на нем.

Роман повернул голову. Не сразу, а так, будто ему нужно было время вспомнить, кто я.

— Порог общий, — ответил он холодно. — Охотятся все. Так решили.

— Борис нужнее в другом месте.

— Исключений нет. Сегодня кузнец, завтра лекарь, послезавтра каждый придет с причиной. Мы этого не будем делать.

— У меня в десятке лекарь, — сказал кто-то из десятников. — Его тоже тогда?

— Если это лекарь только твоей десятки — нет, — покачал я головой. — Но если он достаточно хорош, чтобы работать для всего лагеря — конечно, почему нет?

Виктор молчал. Стоял плечом к плечу с Романом, глядел на меня и не говорил ничего, хотя половина оружия его десятка прошла через кузню за последние дни. Я это знал. Он это тоже знал и молчал все равно.

Тихон, не входивший в совет, но бывший в этот момент в трюме, вдруг встал, подошел к нам.

— Ты своих не терял, — сказал он Роману в лицо. — Вот тебе и порог общий.

Сказал коротко и зло, как не говорил ни разу за все время, и сам испугался сказанного — я это видел. Роман еще не повернулся, когда Тихон уже отошел и сел прямо на пол, уткнувшись лицом в колени.

Роман повернулся все-таки. Поглядел на Тихона с высоты своего роста. Этого хватило, чтобы тот оттолкнул сам себя телекинезом к стене.

— А почему кузнец дороже Сферы семи или Туманности? — спросил Олег, теперь уже явно и официально ставший главным подпевалой Романа.

— Может быть, потому, что он обслуживает и Сферу семи, и Туманность, и всех остальных? — со злобой переспросил я.

— То есть Сфера без кузнеца бесполезна?

Я не ответил ему. Олег улыбнулся невпопад.

— По условиям охотятся все, — сказал Антон. — Мы не обсуждали иного.

— Обсуждаем сейчас, — огрызнулся я. — А не обсуждали, потому что не думали, что он возьмет на себя эту роль.

— Это был его выбор, — сказал Роман. — Не наш.

Это было так тупо, что хотелось дать ему прямо на месте в нос. Но отступать я не собирался. Стоял у листа, и трюм за спиной слушал, и Борис слушал тоже из своего угла, не вмешиваясь. По какому праву просил, я и сам не знал. Но не хотелось, чтобы с Борисом произошло то же, что с Женей.

— Его долю я принесу сам. Сверх своей.

Роман глядел на меня и молчал. Потом перевел взгляд на Виктора. Виктор пожал плечами.

— Это вариант, но мы по-прежнему не согласны на полное избавление его от охоты. Так что сойдемся на том, что еще одна твоя полная доля будет стоить треть его. Охотиться он, соответственно, будет на треть меньше.

— Половину, — отрезал я.

— Половину, — согласился Роман сквозь зубы. — Остальное время будет проводить у горна. Всё?

— Всё, — сказал я.

Борис вышел из своего угла. Вытер руки о штаны, хотя руки были сухие, протянул мне ладонь.

— На свою половину я сам пойду, — сказал он. — Не надо за меня все делать. Но все равно спасибо, парень. Правда.

— Не за что, — кивнул я, пожимая руку.

Через какое-то время совет разошелся. Роман ушел в каюту, и Олег за ним, потому что иначе не бывало. Виктор задержался у листа, поднял голову и встретил мой взгляд. В глазах у него было что-то вроде извинения. Я не стал его принимать, отвернулся.

Я злился. Не столько на Романа, сколько на то, как все это было устроено. На то, что они, очевидно, отказывали мне просто ради отказа, чтобы показать свою силу и свой авторитет, ведь один Борис не решил бы недосдачу Камней. Десятая Чара гасила это медленно, холодной водой по разуму, но гасила не до конца. Снаружи я, надеюсь, не показал ничего.

— Не думай о них больше нужного, — произнес неожиданно Фома. — Ты сделал все правильно.

Я с удивлением глянул на него.

— То, что ты мне не нравишься, не значит, что нравятся все остальные, — пожал он плечами. — И даже с учетом того, что ты меня убил, есть те, кто не нравится мне больше тебя.

На это я не нашел лучшего ответа, чем усмешка и короткое:

— Спасибо.

Борис уже уходил к своей десятке. Собирать копье, мешок, воду на завтра. Он шел через трюм спокойно, а люди у переборок провожали его глазами.

Уговор держался неделю. Борис ходил в лес через раз, а я носил вторую половину его доли. Ее принимали без вопросов. Роман при этом ни разу не поглядел в мою сторону, что меня даже устраивало.

В тот день я был в кузне один. Борис ушел со своей десяткой с утра, а я решил немного отвлечься от охоты и поработать, набить руку. Работы хватало, хотя очередь у отсека и стала заметно короче. Во-первых, первый наплыв после открытия закончился, во-вторых, банально людей стало меньше. Но железо ржавело ничуть не медленнее, чем в первую неделю, и что-то делать нужно было все время.

И тут шепотками в толпе пришли новости. Вернулись только трое. Трое из десятки Бориса, и Бориса среди них не было. Я не сразу разобрал, о ком речь, но, когда понял, остался стоять с заготовкой в клещах где-то на минуту, наверное.