Доспех я увязал Вирру на спину, решив, что от одних поножей пользы не так уж и много.

«Куда теперь?» — спросила Агата, уже сидя наверху, между узлом с доспехом и Вирровой шеей.

— На юг, — ответил я. — Подальше от Серебряковых, и чем скорее, тем лучше. Идем ночами, — сказал Вирру. — Низко, над перелесками, как в тот раз. Днем лежим и не дышим.

Две ночи прошли одинаково. Вирр шел над самыми верхушками, над поверхностью воды или над колосьями полей, я лежал у него на спине позади Агаты, а Крушитель плыл сбоку, на привязи из моего телекинеза.

Один день мы провели в заброшенном сарае на краю выкошенного луга. Крыша у него провалилась, но стены держались, и Вирр поместился внутри почти целиком — наружу торчал только хвост. Другой день переждали под корнями завалившейся сосны, что живо напомнило мне Берлогу. В третий день ничего не нашлось, и мы остались просто на берегу ручья, под липами или чем-то похожим.

Страна внизу проплывала почти идиллическая. Поля, лесополосы, речки с каменными мостами, хутора. Один раз мы пересекли железную ветку, и рельсы под луной блеснули, как два ножа. Небо над нами пустовало: экипажам в такой глуши делать было нечего.

Одно село не спало. На околице горели костры, между кострами ходили мужики с вилами, и кто-то бил в колотушку, редко и неуверенно. Вирр несколько минут висел в трехстах метрах над ними и с интересом принюхивался к их овчарне.

— Даже не думай, — сказал я ему.

Вирр недовольно фыркнул.

Межу мы перешли под утро четвертой ночи, едва не проскочив мимо столба.

Столб был каменный, в мой рост, серый от лишайника. На стороне, обращенной к северу, был выбит знак Серебряковых. С южной стороны виднелся другой. Этого я раньше не встречал.

Больше не изменилось ничего, и это было, пожалуй, самое странное. Прежние поля, прежняя укатанная дорога, прежние лесополосы по линейке. Только на верстовых столбах, начиная со следующего, вместо серебряковского знака пошел чужой.

Я постоял у межи дольше, чем было нужно. Бумаги в моем кармане кончались на этом камне. Впрочем, это было очень условное ограничение. Останавливаться для проверки документов я в любом случае не собирался.

Скрыв себя Единым, чтобы не активировать случайно каких-нибудь обнаруживающих систем, просто перешел границу пешком, после чего снова взлетел и устремился дальше.

На Смоленске у родов тоже были границы, и дрались за них не меньше. Но там между владениями тянулись земли Зверей, Стены, пустоши и океаны. Здесь планету поделили до последнего метра, и каждый куст у дороги, под которым мы ложились на день, был чей-то.

Хотя, опять же, меня это волновало не так чтобы сильно. День мы пролежали в ельнике над речкой. К вечеру я выбрался на опушку и в долине внизу разглядел крыши городка.

Вирр и Агата остались в овраге, в полукилометре от опушки. Овраг был глубокий, заросший орешником, и сверху в него не заглядывало даже небо.

— Я до вечера, — сказал Вирру. — Не выть, не охотиться и не высовываться.

Он заворчал. Вслух, низко, так что с орешника посыпались листья. Овраг ему не нравился, городок тем более, но сильнее всего не нравилось, что я иду туда один. Агата положила ладонь ему на нос, и ворчание стихло.

Накрыв обоих Единым, я направился к городку. Пришла пора начать собирать информацию о том, ради чего я прибыл на эту планету: наследии рода Ясеневых.

Городок назывался Измалково. Две мощеные улицы крест-накрест, каменная управа с флагом, рынок на площади. Над управой висел знак с межевого столба, и я наконец разглядел его как следует. Лопухины, сообщала надпись под ним. Елецкий уезд.

Бумаг у меня никто не спросил. Я шел с узлом под мышкой, в плаще, не торопясь, и ничем не отличался от десятка таких же пеших, гонимых осенью по дорогам на заработки. Возможно, не повидай я столько, это бы даже задевало. Тут я был просто еще один оборванец с узлом.

Рынок уже сворачивался. Бабы увязывали непроданную капусту, мясник омывал колоду, между рядами бродили собаки. Цены, сколько я успел услышать, были выше ливенских почти вдвое, но и серебра тут в руках не мелькало вовсе — одна медь.

Шорник нашелся у рынка. Лавка в одно окно, над дверью деревянный хомут, внутри запах дегтя и сыромяти. Хозяин был маленький, жилистый, с шилом за ухом. Я развернул узел и выложил на прилавок пояс от доспеха и наплечный ремень.

— Это что ж за кожа такая? — Он взял пояс, согнул и не смог согнуть до конца. — Я такой работы в жизни не встречал. Откуда она у тебя?

— Наследство, — сказал я. — От деда осталось.

— У кого ж он служил, что ему такое выдали? — Шорник глянул на меня, потом снова на пояс. Любопытство у него в глазах боролось с осторожностью. — Ладно. Не мое дело.

— Починить сможешь?

— Пояс по шву разошелся, это просто. А ремень вырван с мясом, будто его лошадьми рвали. Это как же надо было зацепиться?

— Неудачно, — сказал я.

— Ладно, к вечеру сделаю что смогу. Серебряный за все, половину вперед. Но нитку поставлю свою, вощеную, так что на разрыв станет послабже, потому что такой, как тут была, у меня нет и не будет.

Я заплатил. Он убрал монеты не глядя, потому что глядел на пояс. Любопытство мастера было настоящее, но оно очень грамотно кончалось там, где начинался заказ, и я знал, что расспрашивать дальше он не станет.

Следующей моей остановкой стал архив. Он размещался при управе, в каменном флигеле с решетками на окнах. Внутри тянулись серые, одинаковые шкафы до потолка с номерами на дверцах, и между ними лежала пыль, которую не тревожили, похоже, годами. Пахло старой бумагой и мышами.

Смотритель сидел за конторкой у единственного чистого окна. Сухой, аккуратный человек в нарукавниках, с лицом, заранее несогласным со всем, что ему скажут.

— Выписки по земле выдаются по вторникам, — сказал он, не поднимая головы. — И только по запросу управы.

— Мне не выписку. Мне бы карту.

— Карту? — Теперь он голову поднял. — Зачем?

— Работу ищу, — сказал я. — Иду на юг наниматься, а дорог не знаю. Спрашивать каждого встречного долго, и врут через одного.

— Бумаги личные есть?

— Есть, только зачем они библиотекарю?

— Проверить хочу, правда ли на заработки.

— При всем уважении, — прогибаться я не собирался и вряд ли стал бы что-то показывать, даже если бы документы у меня были настоящие, — это не ваше дело.

Хотя Дух я скрывал Единым, а мышцы прятались под мешковатой тканью поддоспешника, рост скрыть было сложно, и после таких слов и интонации смотритель явно струхнул. Он помолчал и пожевал губами.

— Впрочем, и правда, зачем мне твои документы? Карта есть карта, это не что-то запрещенное. Плати за доступ и смотри сколько надо. Только учти, — почувствовав за собой власть официоза и рода, он чуть подтянулся, — за порчу казенной собственности серьезный штраф!

— Запомню. Какие карты вообще есть в архиве?

— Есть уездная — с дорогами, мостами и постоялыми дворами. Вам нужна она.

— А еще какие?

— Есть общая. Вся планета на одном листе. Но работнику без места она совершенно без надобности, — скривился он.

— Общую.

— Зачем?

— Юг большой, — хмыкнул я.

Он смотрел на меня долго, явно подозревая, что что-то не чисто. Но потом все-таки встал, ушел между шкафами и вернулся с длинным картонным футляром. Пыль с него сдул в сторону от конторки.

Карту он развернул на чистом столе у окна и прижал углы свинцовыми грузиками.

Лист был большой, в размах рук. Бумага плотная, желтоватая, с тиснением по краю. Я впервые видел эту планету целиком так подробно, пускай и таким вот образом.

Материков действительно оказалось только три. Два больших, неровных, разделенных проливом, и третий на севере, узкий, вытянутый поперек листа, будто его раскатали скалкой.

Сушу покрывали разные краски: розовые, зеленые, песочные, голубоватые. Уезды. Их был ровно двенадцать, как и на Смоленске-2, но из-за того, что тут не было территорий Зверей, площадь их была заметно больше, чем у смоленских — в среднем раза в два с половиной.