Я молчал.

— Так-так… чувствую закипающий гнев. Можешь не пытаться от меня его скрывать — я читаю тебя как открытую книгу. Что еще? Ты бросил женщину, которая тебя любит. Слово «однажды» очень удобное, согласись, под него можно подвести любой срок. Не думал, что там, куда ее заберут вслед за Михаилом Кавелиным, она найдет кого-то получше тебя? Как минимум более стабильного и надежного, такого, за которым не будет охотиться вся Империя, потому что он — последний из ненавистного этой стране рода?

Он был прав. Гнев и правда закипал.

— Очень хорошо! Продолжим? Ты отдал сестру чужим. Роду, который прислал за тобой убийц. Она теперь носит их серебро, ест их еду, тренируется с их Магами. Что им мешает сказать ей, что ты сдох в пути? Как долго она будет держать оборону? Каковы шансы, что они не исполнят то, о чем она говорила тогда, с клинком у горла: не свяжут ее, не лишат разума и не заставят клепать деток с эфирными телами, как на конвейере?

Пальцы сами собой сжались в кулаки. Он коротко и низко засмеялся.

— На своей планете ты был сильнее всех. Но вот ты здесь, где тебя никто не знает, и где тебе снова приходится убегать и прятаться. Сколько это будет продолжаться? А может, тебе это нравится? После этой планеты отправишься в первый эшелон и снова сделаешь себя всеобщим врагом? Снова всех бросишь, оставишь в роли догоняющих? Чтобы твой рост ничего не сдерживало больше?

Дух поднялся в теле, плотный, яростный. Но когда он прошелся по всем Чарам и добрался до десятой, сознание будто омыло ледяной водой из ключа.

Все, что он говорил, было правдой. Искаженной, вывернутой так, чтобы причинить мне боль и заставить злиться, но правдой. По крайней мере, одной из тех правд, что я просто не мог выкинуть из головы.

Однако это не значило, что эта правда должна была обуславливать мои решения и выборы. Пальцы расслабились. Дух успокоился.

— Загнал сам себя в угол, — сказал он чуть более торопливо, — и виноватого нет. Некого спросить, некому предъявить, вот ты и бьешь скалу. Скала хотя бы молчит.

Я молчал тоже. Не потому, что нечего было ответить. Было что, причем на каждый пункт, но каждый ответ он наверняка знал раньше, чем я его произнес бы — он взял бы его из моей же головы. Спорить с ним было бы все равно, что спорить с собой вслух, а это уже следующая ступень шизы, до которой я пока не добрался.

— Ты что, глухой? — Он подошел еще ближе: вплотную, лицо в лицо. — Я с тобой разговариваю. Скажи хоть что-нибудь!

Я не сказал ничего.

Тогда он шагнул вперед, прямо в меня, и прошел сквозь, как до того Крушитель сквозь него. Ни холода, ни тепла, ни малейшего касания. Только на миг перед глазами стало темно, как под веками, и он был уже за спиной.

— Это ничего, — сказал Фома оттуда, — у нас много времени. У меня, во всяком случае.

Я отпустил Крушитель и повесил за плечо. Потом посмотрел вниз, на бухту, где лежал Вирр и куда Агата уже возвращалась по своим следам.

— Здесь ничего нет, — сказал я. Ему, себе, острову, без разницы кому.

— Я так и сказал.

— Пойдем на юг, через море. К людям. Из города в город, пока не разберусь куда дальше.

— А что тебе еще остается?

— Это уже было немного жалко, не думаешь? — хмыкнул я.

Он недовольно поморщился и растворился в воздухе. Обиделся, что ли?

Я пошел к воде по обломкам. Через пару десятков шагов он снова появился и пошел рядом, нога в ногу, однако пока что молча. Возможно, думал, как бы меня достать иначе. Шагов не было, но мне все равно чудилось, что я их слышу.

С острова мы ушли незамедлительно. Вирр уже мог лететь сам, но я все равно нес его телекинезом, потому что так было и проще, и быстрее, и мне спокойнее. Позволю ему летать, когда все заживет.

Фома пропадал иногда на час или два. Куда, я не знал и не спрашивал. Возвращался он так же, без предупреждения, и продолжал с того места, на котором замолчал, пытаясь то вывести меня из себя философствованиями, то просто рассказывая какие-то истории, то неотрывно вися прямо перед глазами, так что приходилось полагаться на восприятие и духовное зрение, которое проникало сквозь его тело.

Все его трюки были по-разному доставучими, но, пожалуй, больше всего этого меня бы взбесило, если бы он начал творить какую-нибудь дичь. Хлопать в ладоши у меня над ухом, петь, корчить рожи или еще что-то такое.

И он это знал, не мог не знать. Однако ни к чему подобному ни разу так и не прибег — видимо, не позволяло достоинство личности Главы Черной Кости, от которого, если верить ему на слово, осталась основа характера и часть воспоминаний.

Что же, в данном случае мне, видимо, стоило воздать благодарности Главе за его высокомерие и гордыню, иначе меня могли ждать долгие часы пердежа ртом или тупых анекдотов. А так Фома не столько бесил, сколько утомлял.

Материк Гнездо был действительно огромным, растянувшись от шестидесятого градуса северной до восьмидесятого градуса южной широты. Чтобы убраться как можно дальше от Серебряковых, мы зашли так далеко на юг, что снова начало холодать.

Планета Орел-Мирный-4 была дальше от своей звезды, чем Смоленск-2, и год тут был длиннее почти ровно в полтора раза: пятьсот сорок семь дней. Сезоны сменялись намного медленнее, и зима даже вблизи от экватора занимала немалую часть года. А так далеко, как забрались мы, везде еще лежал снег, несмотря на то, что календарь показывал уже сорок второе марта.

Первым городом, куда я вошел после острова, был Трубчевск. Маленький, как и почти все города этой планеты, не связанные напрямую с деятельностью родов, тихий, с садами, где голые яблони торчали по колено в снегу, и с одной мощеной улицей на весь город. Вирр остался в лесу за рекой вместе с Агатой.

На площади у управы был казенный дом со станцией духовной связи. У крыльца мерзла очередь с бумажками в руках.

Угол на ночь я снял у пожилой вдовы на окраине. Комната с печью, лавка, окно во двор. Взяла она за это настолько мало, что расплачиваться серебром Серебряковых было неловко.

— Надолго? — спросила она, забирая монету.

— На ночь.

— Ну и хорошо, — сказала и ушла греть воду.

Спрашивать, откуда я, ей было незачем. Тут, наверное, всякий был откуда-то. Всякий шел куда-то. Да и серебро на дороге не валялось.

Под крышей я не спал давно, и, признаться, спалось мне в эту ночь плохо. Печь дышала, дом скрипел, за стеной вдова ворочалась и кашляла. Плюс Фома, видимо, все-таки переборол какие-то внутренние барьеры, потому что начал петь мне на ухо. И хотя пел очень даже неплохо, а я в какой-то момент даже подпевать начал, заснуть это помогало мало.

Утром я сел у окна с кружкой кипятка. Двор белый. На заборе ворона. Из трубы напротив дым. Спешить мне впервые было некуда. И не с сегодняшнего утра. Вообще, кажется, с самой деревни.

— Вот и отдых, — сказал Фома. Он стоял у печи; видимо, петь ему тоже надоело. — Только заслуженный ли?

Я допил кипяток и вымыл кружку. Говорил он это, разумеется, только затем, чтобы получить ответ, а отвечать ему я не собирался.

Брянск был другим. Его я услышал прежде, чем увидел: над ним висел низкий и сплошной гул, каким гудит большая машина. Трубы, десятки труб. Дым из них шел вверх столбами. Потом ложился на город серым потолком.

Заводы тянулись по берегу реки: длинные, кирпичные, с окнами в решетку. Между ними теснились рабочие кварталы с бараками в два этажа, черными от копоти. Снег здесь становился серым еще до того, как падал на землю.

У ворот самого большого завода я дождался смены. Люди шли мимо густой толпой в ватниках и шапках, с одинаковыми серыми лицами, и никто не задерживал на мне взгляд дольше секунды.

— Опять урезали, — сказал один другому, не сбавляя шага. — На две меди в день.

— Так Камень же сел на третьей машине. Пока новый не привезут, что ты хочешь.

— А привезут когда?

— Когда придет. Спроси у приказчика, он тебе скажет.

Они прошли, а я остался у ворот. Все здесь держалось на Камнях Зверей с Орла-Мирный-3.