Но как туда попасть? Корабль не купить — столько денег у меня точно не найдется. И даже если его как-то раздобыть, без разрешения ему не дадут выйти из порта. К роду не наймешься: роду нужны имя и бумага, а мои бумаги лучше никому не показывать.

Третий путь нашелся в сводках, мелким шрифтом. У Коллегии была практика так называемых искупительных рейдов.

Брался старый космический корабль, например, уже поврежденный той же атмосферой Орла-Мирного-3 настолько, что ремонтировать дороже. В него грузили осужденных на смерть или на пожизненное заключение Магов, а также всех желающих поучаствовать добровольцев, и отправляли на третью планету с одной задачей: добыть Камни Зверей.

Если такой рейд приносит на станцию определенную норму, всех выживших возвращают на Орел-Мирный-4, стирают из их биографии любые грехи и даже организуют новое гражданство. Если же все гибнут — не страшно, планета просто избавляется от необходимости кормить заключенных следующие десятки лет.

— Был беглый, стал смертник, — хохотнул Фома. Он сидел на краю стола, где не было книг, и с большим удовольствием глядел на меня. — Отличная карьера. Быстрая. Твой отец бы гордился.

— Заткнись, — сказал я, сам не поняв почему.

Он замолчал. Не от послушания. От удивления. За месяц я не сказал ему ни слова в ответ на попытки вывести меня, и он, похоже, уже перестал ждать.

Я закрыл книгу. Решение было принято.

Порт, откуда отправлялись такие вот «искупительные», а скорее «суицидальные» рейды, был в двух часах от Орла, при своем небольшом городке. Как и тот, куда мы прилетели с Фаей. Порт был родовой, со знаком Кречетовых на воротах.

Коллегия держала здесь бараки, за отдельной оградой у дальнего края. Бараки были дощатые, а контора при них каменная, в два этажа, с каменным знаком Коллегии над дверью — таким же, как над архивом в Орле, только меньше.

Внутри было тепло, чисто и пусто. Печь в изразцах, лавки вдоль стен, дежурный писарь за перегородкой.

Пристав вышел ко мне сам из кабинета за перегородкой. Пожилой, с усталым лицом, в мундире Коллегии с потертыми обшлагами. Записывал он людей на добровольную почти наверняка смерть, видимо, уже много лет и давно перестал относиться к этому с какими-либо эмоциями. На меня поглядел, как глядят на снег за окном.

— Набора нет, — сказал он раньше, чем я открыл рот. — Корабль будет, когда будет. Приходи, когда встанет на поле.

— И когда?

— Недели через две. Может, три. Он ходит раз в месяц, бывает и реже. Должно накопиться нужное количество осужденных, согласных на отправку. И раньше срока я никого не запишу, потому что кормить вас месяц никто не станет.

— Я не прошу кормить.

— Все так говорят. — Он поглядел в высокое окно на пустое поле. — А потом приходят за подачками, и не откажешь, так как уже записаны в бумаги и причислены к станции. Иди, парень. Встанет корабль, тогда и поговорим, а до тех пор в бараки тебя не пустят.

Я ушел, не споря, потому что спорить здесь было не о чем и не с чем.

Угол снял в городке при порте, у грузчика с семьей, за серебряный в неделю. На такие бытовые вещи моих денег должно было хватить на несколько лет вперед.

Вирр остался в лесу за полем, где кончалась ограда порта и начинался просто лес, и Агата ушла к нему. В доме грузчика ей было тесно, да и я не собирался оставаться там каждую ночь, иногда уходя спать к ним в лес. Телу Практика холод был нипочем.

Там же тренировался с Крушителем, учился использовать даруемое одиннадцатой Чарой заземление в мир, прикидывал, как это можно применять в бою. Раздувал потихоньку Искру, хотя там прогресс был, по сути, никакой. Надеюсь, пока что.

Город жил портом. Грузчики, возчики, склады рода вдоль поля, трактир, где вечерами говорили только о том, когда придет корабль и что привезет. Меня там начали узнавать дней через пять, но так как я не особо лез в разговоры, вскоре те, кто узнавал, ограничивались просто кивками.

Каждое утро я ходил к полю. На нем стояло немало кораблей — в каждый момент времени по несколько десятков. Что-то постоянно загружали и разгружали огромными ящиками, на летающих экипажах прибывали и отбывали Маги. Но у конторы Коллегии, отвечающей за рейд, место всегда пустовало.

Иногда я видел, как приходили добровольцы, такие же, как я, и тоже уходили ни с чем. Но в остальном ситуация почти не менялась.

— Две недели, — сказал Фома на четырнадцатый день. Он шел рядом по краю поля, и следов за ним не оставалось. — Последний Практик рода Ясеневых две недели ждет у забора, когда его запишут в смертники Империи, уничтожившей его род. Это сколько слоев иронии? Два? Три? Может, четыре?

На шестнадцатый день наконец появились первые грузовые экипажи, из которых в бараки начали выгружать десятки людей, закованных в кандалы. А еще через три дня на поле перед конторой тяжело приземлился огромный корабль.

Грузовой, старый. Борта в заплатах разного металла, будто штаны бездомного. Сердце у него было вскрыто, я это чувствовал: из него убрали то, что собирало и накапливало Дух, оставив только то, что распределяло энергию по кораблю.

В Испод такой не войдет. Значит, идти будем долго, без разрывов и буквально своим ходом, потому что иных способов напитать сердце Духом я не знал.

К конторе на следующее утро выстроилась очередь добровольцев. Я присоединился к ней и вскоре снова, во второй раз, увидел пристава. Он сидел за столом, а при нем был мальчишка лет шестнадцати, с цыпками на руках, — писарь.

— Дождался, — сказал пристав, узнав меня. — Имя называй. И кто по силе.

— Червин Александр. По силе Сфера, семь Кругов.

Писарь обмакнул перо и записал. Пристав поднял на меня глаза, посмотрел секунду и снова опустил. Проверять он не стал ни Духом, ни вопросом. Бумаг не спросил.

Дело Котовых лежало где-то в Ливнах. Но хотя большого смысла менять фамилию не было, я все-таки решил перестраховаться.

— Условия такие, — сказал пристав заученным тоном, — везем даром. Кто ты, откуда, зачем — не спрашиваем. Принесете норму — получите гражданство, чистые бумаги, право жить где захочется. Не принесете — никто не спросит и не станет искать.

— Норма какая?

— Пятьдесят тысяч Старших Камней. Сдавать будете на станции Коллегии, вам покажут на карте, там же посадка на обратный рейс.

— Со мной девушка, — сказал я. — И Зверь.

Пристав посмотрел через мое плечо на Агату.

— Девушка, ты точно хочешь в этом участвовать?

— Она немая и не все понимает, но нет, она не против.

— Ладно, — пожал он плечами. — Имя, стадия?

— Агата. Шестой Круг.

— Записывай, — кивнул он мальчишке. — Зверь если при хозяине, запрета на него нет. Только учти, заботиться о нем будешь сам.

— Как и всегда, — пожал я плечами.

— Подписывай.

Бумагу прочел, прежде чем подписывать, но читать там было особо нечего. Только внизу мелко, что претензий к Коллегии подписавший не имеет ни при каком исходе.

Я подписал. Червин, одним росчерком, там, где показал писарь.

— По срокам, — продолжил пристав. — Вылет на шестой день отсюда, с поля. Если хочешь, теперь можешь переселиться в бараки. Кормят казенным, на чем спать дадут. Оружие дадут, если своего нет.

— Есть.

— Вижу, — посмотрел он на Крушитель за моим плечом. — Хорошо. Там железо в цене, скоро поймешь.

Пристав приложил к бумаге печать, дохнув на нее перед этим, отложил лист в стопку слева, потом протянул мне жетон. Медный, с номером, на шнурке. Такой же был для Агаты, а вот Вирру не полагался.

Я убрал жетон под доспех, второй надел Агате на шею.

Ночевать в бараки не пошел. Не то чтобы брезговал или что-то подобное, просто мне предстояло провести с теми же людьми несколько месяцев как минимум, и начинать столь тесное общение хотелось как можно позже. Но на поле ходил каждый день, просто из любопытства.

К назначенному дню в бараках накопилось почти две тысячи заключенных и еще около сотни добровольцев, поселенных в отдельной части. Это очень много народу, с учетом того, что нижней границей для отправки был Шестой Круг. Неудивительно, что наборов приходилось ждать так подолгу.