Люди слушали, посмеивались и кивали. Кто-то даже хлопнул себя по колену. Никого не заботило, что соль пять минут назад была золотом. Игорь смеялся громче всех. М-да. Вот что значит талант рассказчика.

Моя вторая смена прошла так же, как первая, и третья тоже. После десятой я перестал считать их по одной. Два часа в сутки, сто шестьдесят человек ярусами вокруг штыря, все то же место у меня под ладонями, где металл был чуть глаже остального. Находил я его даже вслепую.

Дня и ночи в трюме не существовало. Время считали сменами. Довольно быстро я стал узнавать соседей по подаче, еще не видя лиц.

Кузнец гнал Дух тяжело, с натугой, и злился на рубец за каждый рывок. Игорь лил толчками, а между ними успевал сказать десяток слов. Лысый рассказчик, при всей своей болтовне, подавал чище многих.

Смены я приспособил под себя. Норму за троих можно было отдать за первые полчаса. Остальные полтора я учился гнать Дух тонкой струей — такой, чтобы рубец ее едва чувствовал.

Тонкая струя давалась сложнее удара. Для удара хватало воли и упрямства. Струе нужно было внимание, и к концу двух часов у меня от этого внимания ныло за глазами.

В промежутках между сменами я собирал Единый, а потом распускал его. Снова собирал и снова распускал, сидя у решетки отсека. Вирр лежал головой ко мне и не двигался.

Собирался Единый теперь быстрее, чем на острове Черной Кости. И для его сохранения в теле больше не нужно было держать концентрацию, что, видимо, стало следствием открытия одиннадцатой Чары.

Фома появлялся то и дело, и, похоже, бесить меня ему становилось все менее и менее интересно, потому что я никак на это не реагировал. Так что он начал просто глядеть по сторонам, изучая других пассажиров этого корабля.

На одной из моих смен повис под самым потолком, над верхним ярусом. Оттуда до рубца было далеко. Поглядел на лысого с высоты.

— Врет он красиво. Болтуны всегда умирают первыми.

Это был первый раз, когда он не попытался съязвить что-то в мой адрес.

Я не ответил, только посмотрел на лысого, который рассказывал уже про другой обоз. На его руки, подававшие Дух. Фома пропал, не дождавшись даже взгляда.

После смены кузнец не полетел вниз со всеми. Подождал, пока я отлеплю ладони от металла, и пошел за мной через трюм. Куда иду, он не спросил. Шел молча, разминая пальцы. Глядел на Крушитель у меня за плечом, который я не собирался оставлять даже на минуту в этой толпе уголовников.

— Борис! — крикнул сзади лысый, уже с пола. — Ты куда?

Борис не оглянулся и не ответил. Я впервые за все смены услышал его имя.

Крушитель снял с плеча у самой решетки и поставил на обух. Держать его на весу даже на отдыхе было бы, пожалуй, хвастовством. Борис обошел секиру, не притрагиваясь. Глядел так долго, что Вирр за решеткой поднял голову.

— Чья работа? — спросил он наконец.

Первый вопрос за весь полет, который задали, скажем так, не по правилам трюма. Из личного интереса.

— Не моя, если ты об этом. Старая. Родовая, ей шестьсот лет.

— Можно?

— Только не уноси никуда, — хмыкнул я.

— Такое унесешь…

Он присел. Взялся за обух двумя руками, повел ладонями по металлу. Постучал ногтем по месяцу, послушал, постучал еще раз. Вирр за решеткой тоже слушал.

— Обух перетяжелен, — пробормотал он. — Килограммов на пятьдесят, не меньше. Мастер хотел уравновесить месяц и навесил железа с другой стороны.

— А надо было?

— Оковку внизу древка делать тяжелее. Голова легче, а возврат тот же.

— Тогда рукоять перевесит на замахе.

Ковать я умел. Скорее всего, не так, как он, но два года у горна даром не прошли. Про баланс я знал достаточно, чтобы спорить.

— На замахе у любого топора перевешивает голова, — сказал Борис, не повышая голоса. — А на возврате рукоять и должна тянуть. Чтобы ты ее не тянул сам. Возьми и махни.

Я взял и махнул. Вполсилы, над головой. На возврате секира пришла ровно туда, куда ее вели. Но провел я ее сам, рукоять тут была ни при чем, и Борис это видел не хуже меня. Я знал, что он прав, но промолчал.

— У горна стоял? — спросил он.

— Стоял. Два года, подмастерьем.

— Оно и видно. Обух, говорю тебе, лишний. Мастер был хороший, а тут поленился.

Он не уступил бы и через час, это было ясно, и тратить час я не стал. Поднял руки, как бы сдаваясь.

Борис выпрямился. Вытер ладони о штаны и посмотрел на мою правую руку. Секиру я держал за древко довольно далеко от головы, одной рукой, на весу.

— Без Эфира держишь? — удивился он, осознав.

— Я сильнее, чем кажется.

— Куда уж сильнее…

Больше он ничего не сказал и отошел к переборке, где расположилась заметная часть нашей смены. Я поставил Крушитель обратно на обух.

Трюм в пути жил своей жизнью. Люди вдоль переборок, спящие на голом полу, игра на пальцах в углу. Каждое место у стены, где можно привалиться спиной, стоило спора. Пахло потом и горячим металлом.

Очередная драка началась шагов за десять от меня, у обшивки. Парень лет тридцати вцепился в мужика вдвое старше себя. Парня я уже видел: он ходил хвостом за лысым рассказчиком и влезал в одну драку за другой, несмотря на то, что был всего Шестым Кругом.

— Мое место! — орал парень. — Я тут со взлета сижу, спроси кого хочешь!

Я шагнул к ним, прежде чем подумал, зачем. Старая привычка разводить драки до того, как в них бьют всерьез. Но между ними уже стоял Виктор. Оказался он там раньше меня.

— Женя! — сказал он и взял парня за шиворот, не глядя на второго. — Хватит. К своим иди.

Второго он отодвинул ладонью в грудь, тоже не глядя, и тот отошел сам. Спорить с Виктором, одним из двух местных Туманностей, похоже, никто и не собирался. Потом Виктор повернулся ко мне. Лицо деловое, без злости.

— Червин, — сказал он, — это мои люди. Сам разберусь, не лезь.

Я пожал плечами, мол, ничего лишнего не думал, а вокруг засмеялись над Женей. Его тащили за шиворот через половину трюма, а он все оглядывался на свое место. Мужик у обшивки сел обратно и закрыл глаза.

— Тихон! — крикнул Женя уже с той стороны. — Скажи ему, что место мое!

— Твое, твое, — согласился лысый, как оказавшийся Тихоном. — И соседа твоего тоже, только с другой стороны. Я помню, как все началось. Он тебе на ногу наступил.

Женя открыл рот, но Тихон уже рассказывал дальше. Через минуту виноват в драке был сам Женя, севший не туда. Еще через минуту виноват был корабль, в котором, по Тихону, стен на всех не хватило.

Фома устроился на гребне решетки, когда я вернулся к Крушителю. Глядел вслед Виктору. Тот в дальнем углу отчитывал Женю — шумно и с руганью.

— Уже решил, что он тут главный, — сказал Фома. — Интересно, знает ли об этом тот смуглый.

Не получив ответа, он пропал. Я взял Крушитель, отодвинул засов и вошел в отсек. Вирр положил голову мне на ноги, как только я сел.

Списки смен висели на стене трюма. Возле них всегда была небольшая толпа. Человек тридцать, не меньше. Номера жетонов путали, смены менялись по договору, и каждый договор кто-нибудь оспаривал. Я приходил туда перед сменой. Находил номер и уходил. Мне было все равно, с кем и когда дежурить.

Клим — имя я запомнил, потому что его несколько раз окликал товарищ на весь трюм, — подошел, когда я уже нашел свой номер. Невысокий, очень худой, я бы даже сказал тощий, с темными волосами, но при этом светлыми глазами, что смотрелось довольно странно.

Шагов я не услышал, хотя пол в трюме гудел под любой подошвой, и увидел его уже рядом с собой, спиной к стене. Чем-то он напоминал Яна. Не внешностью, а способом держаться, что ли.

— Какой Круг? — спросил он вместо приветствия.

— Начни со «Здравствуй» для начала.

Он помолчал, оценивая.

— Привет. Какой Круг?

— Сфера, семь Кругов. — Тайны из этого я не делал.

Он смотрел на меня долго и не мигая, без выражения. Казалось, что сверяет ответ с чем-то своим. Списки на стене его не занимали. Восприятием при этом не трогал, во всяком случае так, чтобы я почувствовал.