Я не стал мудрить. Единый мне здесь был не нужен, хватило бы и просто Духа, если вложить его правильно и сразу весь. Жаровик был слишком сосредоточен на своих жертвах.

Крушитель ушел вниз, я за ним. На подходе я влил в лезвие пламя и взорвал в момент касания.

Удар пришелся сбоку в сгиб задней ноги, где панцирь сходится с телом и потому был тонок. Секира прошла ногу насквозь, разорвав Духом ткани, вышла и врубилась во вторую ногу, также согнутую в приседе, частично перерубила и ее, а потом застряла в скале за Зверем. Базальт вспороло на полметра вглубь.

Ногу жаровику оторвало вместе с куском брюха, и брюхо это осело на щит Тихона всей своей тяжестью.

Зверь заорал так низко, что у меня заныли зубы, и попробовал развернуться, опустив две из четырех лап, что до этого были в воздухе, на землю. Второй удар я положил под затылочный щиток. Голова отделилась от туловища с задержкой в полсекунды.

Туша легла на бок и придавила два ствола. Стволы, хрустнув, рухнули. Пыль поднялась до крон, а под ней шевелилась туша. Потом стало слышно, как шипит кровь на горячем камне.

Тихон вылез из-под брюха сам. Щит он все еще держал, хотя в целом надобность в нем отпала, и трясло его так, что щит ходил ходуном. Потом он громко, на весь лес засмеялся. И смеялся, пока не закашлялся.

— Тьфу, тьфу, тьфу, — сказал он, отплевываясь через левое плечо все три раза. — Червин. Червин, ты видел? Он на меня лег. Он же на меня прямо лег.

— Живой? — переспросил я.

— Живой. — Тихон посмотрел на свои руки, потом на щит и снова на меня. — Ты его в два удара. В два! Кто ты такой вообще?

— Кто надо.

Он открыл рот и закрыл. Один из четверых его людей стоял в пяти шагах и глядел на Крушитель.

Камень Тихон вырубил сам, из-под гребня. Камень был с кулак, медовый, тяжелый. Старший, но на грани с высшим, раза в два сильнее нормы. Поэтому группа и сплоховала. Тихон протянул его мне на ладони.

— Твой, — сказал он. — Ты убил, ты и бери.

— Не возьму. Твоя группа его начала.

— Если бы не ты, от моей группы ничего бы не осталось. — Четверо его товарищей закивали. — Бери, Червин. Я не могу так. Я тебе должен, а долгов не люблю.

— Половину, — сказал я. — В зачет тебе, половину мне. И хватит об этом.

Он посопел, потом кивнул. Делить Камень, за который только что умерли двое, было мерзко, и мы оба это понимали.

Я подхватил Тихона под руку и повел к кораблю. Его выжившие товарищи взяли погибших.

Новых членов в стаю Вирр брал сам. Ко мне он с этим не приходил и помощи не просил. По связи в такие моменты шло только одно требование: не лезть. Я и не лез, хотя пару раз это стоило огромных усилий.

Конец одного такого боя я все же застал. Вирр держал за горло что-то плоское и рогатое, шире его самого раз в пять. Рогатое уже не билось, но еще дышало. Вокруг на мокром камне брюхом вверх лежали еще с десяток таких же, только поменьше.

Потом рогатое перестало дышать грудью и задышало горлом, часто и мелко. Вирр его отпустил. Духовным зрением я увидел между ними тонкую черную нить. Десяток рогачей перевернулись и встали. Это была уже его пятая стая.

Самая большая из них жила в топях. Так называемые шипуны, а по сути, огромные угри, живущие в кипящей жиже. Их я даже не считал: там десятки, возможно за сотню. Но большинство из них были младшими Камнями, средних насчитывалось лишь около десятка. Вожак, хотя и старший технически, по силе явно уступал большинству других Зверей этого уровня.

Три средних. Кремнезубы, трещинники из лавовых разломов и стая скальников с уступов за лесом. Скальников, крылатых падальщиков, Вирр взял последними и, кажется, сам не любил.

И еще одна маленькая, но, на мой взгляд, самая ценная — скаты. Несколько грозовых скатов, плоских летунов в тридцать метров размахом, они ходили над облаками и видели оттуда все.

С охотой после этого все заметно переменилось. Вирр начал охотиться без меня. Впервые с севера за Ульем. Начавший после прорыва стремительно расти и очень нуждавшийся в мясе, он стал уходить со своими стаями на ночные вылазки. Возвращались, лишь когда светало, с набитым до отказа брюхом, несколькими тушами и с немаленькими кучами Камней, которые они ответственно сдавали в мой зачет.

Первую половину дня он отсыпался и доедал то, что они притащили с ночных вылазок. А потом, удовлетворив свой голод до наступления ночи, присоединялся ко мне, и это был совсем другой опыт.

Скаты и скальники находили Зверей по Духу в этом энергетическом шуме. И вместе с рассредоточенными по площади кремнезубами и трещинниками гнали их прямо на нас с Вирром. Шипуны были сами по себе, патрулируя кислотные болота, над которыми даже нам с Вирром было не особо комфортно летать, принося раз в день улов средними Камнями.

Добыча, на которую раньше уходило двое-трое суток, теперь получалась за половину дня, потому что искать ее больше не приходилось.

Сам я стаю почти не чуял. Чуял ее Вирр, а мне по связи доставалось лишь смутное эхо. Там густо, там пусто, там кто-то большой и злой. Но этого хватало, чтобы вести охоту в правильную сторону и обходить неправильную. Большего мне, на самом деле, и не требовалось. Командовать чужой стаей я не собирался.

И кажется, слухи о моем стиле разнеслись достаточно широко, чтобы в очередной день Виктор пришел к периметру, у которого дожидались приказов стаи, — сам, без своих. Оружие нес за спиной, не в руках.

Остановился у черты, за которую стая не ходила, и с этого расстояния долго разглядывал серые спины скатов, лежащего Вирра, довольно дергавшего лапой, когда я мягко и аккуратно чесал ему бок вокруг алого рубца. Потом подошел ближе, чем подходил хоть кто-нибудь до него, кроме Лены.

— Здоровый, — сказал он про Вирра, глядя ему в глаза, чего люди обычно избегали. — Здоровый и умный. Я таких не встречал, хоть повидал много чего. Это правда, что вы охотитесь всей огромной оравой?

— Стаей, — поправил его я. — Они гонят, мы бьем.

— Мы, значит, — усмехнулся он. — Моя десятка с такими загонщиками… — Он мечтательно-алчно вздохнул.

— Кто сказал, что я соглашался делиться?

То, что Виктор нравился мне больше Романа, не значило, что он мне нравился в целом. Он был честнее, справедливее, лучше относился к своим людям — да.

Но чем дальше, тем больше я убеждался, что его авторитет, в отличие от Романа, строился исключительно на личной силе и некотором опыте командования, который будет почти у любого с его уровнем.

Ладно харизма или умение чувствовать момент. Это скорее врожденное, и, хотя и могло быть натренировано, все-таки сложно обвинять человека в отсутствии этих качеств. Но было кое-что, что я замечал за Виктором тем больше, чем меньше становилось в лагере людей и чем наглее становился Роман.

Он не умел давать сдачи. В ситуациях, когда его слово было против слова Романа, он, конечно, не отмалчивался, потому что это было бы слишком большим ударом по его репутации. Но почти никогда не продолжал активный спор, если понимал, что Роман не уступит.

Фактически это была трусость, просто спрятанная под более округлыми терминами вроде избегания конфликтов или нежелания приводить к расколу. А трусость для лидера, тем более для такого, который сам активно это свое лидерство навязывал другим, была совершенно неприемлема и даже губительна.

— Я и не прошу делиться, — пожал плечами Виктор. — Считаю просто. Считать никому не запрещено.

Он присел на корточки, шагах в трех от Вирра. Волк повернул к нему голову, но не встал, лишь фыркнул и отвернулся. Виктор на это только хмыкнул и развел руками, мол, ну, видимо, не судьба. И это было настолько обезоруживающе искренне, что я не удержался от ответной улыбки.

Пока дело не касалось чего-то серьезного, с ним было просто. Он говорил, что думал, а если думал что-то за моей спиной, я мог все прочесть у него на лице безо всякого восприятия. Такую простоту в лагере я, кажется, встречал у него одного и честно ценил ее.