Дальше плыли. Без Духа, руками, потому что кокон умел прятать, но только если не был активен Дух, и любой всплеск силы над водой прочли бы. Вирр плыл по-собачьи, тяжело, с высоко поднятой мордой. Агата сидела на его спине. Я двигался рядом, вынужденный тащить без малейшего намека на телекинез тяжеленный доспех и еще более тяжелую секиру. Так что половину пути проделал под водой, отталкиваясь от дна, благо оно тут было довольно мелкое — метров сто, не больше.

На батареях расположился гарнизон Кавелиных. Три десятка Кругов — я пересчитал их духовным зрением с воды. Ни одной Сферы. Все смотрели на море, но нас не видели.

Вышли мы с южной стороны, где скалы. Обошли караул поверху, по гребню. Вирр прополз на брюхе. Спустились в проем на месте комплекса и дальше по спирали вниз, четыре поворота до кабинета.

Точка в стене. Камень подался в сторону.

Коридор был на одного человека. Вирр в него не проходил, и я резал камень телекинезом (благо тут уже было плевать на использование Духа), пока проход не стал достаточен для волка.

Второй раз я вышел на площадку над темнотой. Теперь не для того, чтобы смотреть. Мы опустились к кораблю.

Я прошел вдоль борта и промерил его шагами. Сто шестьдесят от конца до конца. Оба конца одинаковые, сужающиеся, и, похоже, ни один из них не был носом, а может, были оба? Я остановился у первого, вернулся к середине, дошел до второго и не нашел разницы. У этой вещи не было «вперед».

В широкой части он был шагов восемьдесят, и на всей длине не нашлось ни угла, ни ребра, ни одной прямой линии. Только кольца. Они опоясывали корпус через равные промежутки. Кольца чуть возвышались над поверхностью и были темнее ее, а поверх каждого лежал еще слой. Тонкий, он глазами не брался, а духовным зрением читался как мириады маленьких пупырышек.

Металл был темный, без единого стыка. Ни шва, ни заклепки, ни следа литья. Я положил ладонь и отдернул: он был много холоднее камня вокруг, будто его только что вынули из ледяной воды.

Ближе к верху вдоль бортов шел ряд темных круглых окошек с толстым стеклом. Пять с одной стороны и пять с другой. Входа не было тоже.

Я обошел корпус дважды, ощупывая ладонью и глазами, и не нашел ни двери, ни люка, ни щели, по которой люк можно было бы угадать. Гладко везде, если не считать мощных ног-колонн, которыми корабль упирался в камень. Но на них тоже не было ничего похожего на метод открытия.

Тогда я подошел ему под брюхо, поднял руку и приложил ладонь к корпусу. Пустил Дух. Это сработало не сразу. Медленно, очень медленно моя энергия начала просачиваться внутрь металла.

Через пару часов в середине корпуса, в самом толстом месте я ощутил сердце. Это слово пришло сразу, и другого так и не подобрал. Оно было темное и тяжелое, и от него по всей длине корабля тянулись нити Духа — многие сотни и даже тысячи.

Я направил энергию напрямую в сердце. Прошло еще несколько часов. Если бы в нем был хоть намек на чужую силу или присутствие, я бы не справился и за несколько месяцев. Но корабль явно уже многие годы стоял заброшенный, так что перехватить контроль оказалось все-таки возможно.

Когда связь установилась, заставить его открыть дверь в одном из бортов оказалось не так уж и сложно. Из проема пошел воздух — сухой и пустой. В нем не было ни гнили, ни пыли, ни того, чем пахнет в закрытом доме. Он не пах ничем, кроме металла и холода.

Я подлетел к проему, вошел внутрь. Короткий коридор кончился другим, более длинным, идущим по оси, от конца до конца.

Не круглый, как сам корабль, а как бы срезанный по бокам и по полу, лишь с полукруглым потолком. Такой, что я шел в полный рост. Свет зажегся сам, когда я сделал третий шаг: из стен, ровный, желтоватый, без единой тени. Я остановился и подождал, не погаснет ли. Не погас.

По бокам шли проемы, закрытые створками, и створки подавались от касания ладони, либо же, напрягшись, я мог открыть их просто усилием воли, обратившись к связи с кораблем.

Первая каюта. Койка, стол, полка над койкой, круглое окно в борте — тот самый иллюминатор, за окном темнота полости. На койке свернутое одеяло. На столе пустая чистая кружка.

Вторая каюта оказалась такая же. Третья.

В четвертой на стене над койкой было что-то мелко нацарапано. Ряд знаков, острым, и я не узнал ни одного. В шестой на койке лежал человек.

На спине, в одежде, какой я не видел. Сухой воздух не дал ему сгнить или рассыпаться: он высох до состояния мумии и остался лежать, и лицо у него тоже осталось, только стало не лицом, а корой.

Я постоял в проеме сколько нужно, чтобы понять, что смотреть тут больше не на что. Потом закрыл створку и больше не открывал. От мертвеца, конечно, придется избавиться, но не сейчас.

Дальше каюты снова были пустые. Я считал: всего по пять на каждый борт.

За каютами шли комнаты другого рода.

Одна с длинным столом посередине и с окном не в борту, а в потолке, — круглым и широким. Над окном снаружи была толстая створка, сейчас закрытая. В этой комнате не было коек, и я решил, что здесь они сидели вместе. Столовая, комната собраний — что-то такое.

Другая без окна, с тремя столами у стены и с чем-то в стенах над столами. Духовным зрением это читалось малыми, спящими артефактами. Я стоял и смотрел на эти столы, пока не сообразил, для чего они: слишком узкие, слишком высокие. Это оказались койки, либо же операционные столы. А значит, комната была лазаретом.

За серединой, где корпус начинал сужаться, был сад. Когда-то очень давно.

Полки в три яруса вдоль обеих стен, на полках земля, высыпавшаяся из растрескавшихся горшков. Она была серая, ссохшаяся и растрескавшаяся до самого дна. В трещинах торчало то, что когда-то было стеблями, а стало черными нитками, вросшими в грунт. Под полками шли желоба, в которых не было ничего, даже налета.

Воздух здесь был другой. Мертвее, чем в каютах.

За садом, ниже, нашлась купальня. Каменная емкость в рост, глубокая, сухая, со следом на стенке, до которого когда-то доходила вода.

В другом конце корабля была мастерская. Инструмент висел на стенах, на крючьях, весь целый, и половину я узнал, потому что молоток остается молотком, где бы его ни делали. Вторую половину не узнал и трогать не стал.

Трюмы были внизу, под коридором. Два, по бокам от середины. Или спереди и сзади? Тут как посмотреть.

Я спустился в первый. Стеллажи от пола до потолка, на стеллажах крепления, в креплениях ремни. В ремнях ничего.

Второй был такой же, только больше, и в днище у него оказались ворота. Широкие, во всю ширину трюма, закрытые. Если они откроются, под ними будет дно полости. Здесь точно поместится Вирр, отлично.

Только ни воды, ни еды. Ни зерна, ни соли, ни бочки, ни мешка. Впрочем, это было делом наживным. Куда важнее то, куда и как нам предстояло лететь.

Хотелось надеяться, что тут остались хоть какие-то инструкции или намеки. Единственным местом, что я еще не осмотрел и где это все, скорее всего, может быть, была кабина управления.

Кабина нашлась под сердцем, на нижнем ярусе. Я спустился в нее по лесенке и сразу понял, что это не обычная комната.

Слепая — ни окна, ни щели, круглая, в шесть шагов. В ней было два места.

Одно у стены, где та выгибалась внутрь комнаты. Выгиб этот был не стеной, а чем-то странным: торчащая из стены полусфера, а под ней кресло, будто нужно было сидеть, глядя прямо на нее. И какие-то выпуклости в подлокотниках кресла.

Второе место располагалось посередине помещения, и было почти лежачим. В нем получалось смотреть только на потолок, за которым находилось сердце корабля. Хотя, скорее, смотреть предстояло на нечто, висящее в воздухе где-то в полуметре над головой того, кто полулежал в этом кресле.

Обычные глаза, однако, там ничего не видели, улавливало только духовное зрение: пустой узел, к которому сходились нити от сердца. Будто что-то ждало там и не показывалось.

Инструкции, руководства по эксплуатации или хотя бы каких-то намекающих пометок не было. Хотя так я подумал лишь поначалу.