– Я, чтобы вы знали…

– Не хочу я ничего знать.

– …служил в ПУЛА, в Голливуде. Оттрубил двадцать пять годков с хвостиком и ушел.

– Очень интересно. Побереги то, что знаешь, до того, как подашь на меня в суд.

Мой дом расположен на территории северного голливудского отделения, где у меня почти не было знакомых.

– Эй! – позвал полицейский сверху. – Надо установить его личность. Давай посвети.

Второй направил мне в лицо слепящий луч.

– Имя и фамилия?

– Гарри Босх, я в убойном отделе работал.

– Гарри?..

– Я знаю его, Свонни. Убери свет.

Свонни отвел фонарик.

– Но браслеты пока оставим. Потом разберемся… О Господи Иисусе!

Он осветил обезображенное лицо Саймонсона.

– Свонни, тут, видимо, крупное преступление.

– Да уж, Гурвиц!

Я слышал, как Свонни обходит трупы, но из-за высокой травы ничего не видел.

– Эй, да тут один живой. Вызывай «скорую».

Наверняка это Бэнкс. Я был рад, что он жив. Он подтвердит мои показания, иначе сам надолго загремит за решетку. Я перевернулся на спину и сел.

– Я же сказал, не двигаться! – прикрикнул Свонни.

– Трудно дышать, когда морда в земле.

– Все равно не двигайся.

– Эй, Свонни, – снова позвал Гурвиц. – Тут в доме еще один труп. Со значком ФБР.

– Паршивые дела…

– Паршивые.

Дела и вправду были паршивые. Через полчаса дом и окрестности наполнились людьми в форме: ПУЛА, ФБР, шерифское управление, пожарные. Понаехали репортеры из газет и с телевидения. Всю ночь над холмом и домом кружили вертолеты. Шум винтов был страшный, куда там грому в ушах от одного выстрела.

Бэнкса положили на носилки и подняли в вертолет. Потом медики принялись за меня. Намазали мне ожоги гелем, настоянным на алоэ, дали аспирин. Сказали, что повреждения незначительные, шрамов не останется. Я же чувствовал себя так, будто только что перенес лазерную операцию на лице проделанную слепым хирургом.

Чтобы я самостоятельно вылез из-под дома, с меня сняли наручники, но в доме надели опять и усадили на диван в гостиной. Отсюда я видел торчащие из коридора ноги Милтона. Над ним уже работала следственная бригада.

Когда детективы занялись мной, я сообразил, что дело приняло дурной оборот. Они появлялись, осматривали труп Милтона, выходили на веранду, глядели на три других трупа, возвращались и, не говоря ни слова, подозрительно косились на меня. Кто-то в кухне открыл пакет с кофе и на полную мощность запустил кофемолку.

Так продолжалось два часа. Я никого не знал: все были из северного Голливуда. Затем полицейское начальство приказало передать расследование происшествия в отдел по раскрытию грабежей с убийством. Многих оттуда я знал, а с некоторыми даже служил бок о бок. Киз Райдер возмутилась, увидев меня в наручниках, и распорядилась снять их. Никто не пошевелился, и она сама разомкнула стальные браслеты.

– Как ты себя чувствуешь, Гарри?

– Сейчас нормально.

– У тебя лицо красное и распухшее. Может, позвать медиков?

– Они уже осмотрели меня. Не с той стороны к ружью приложился.

– Ты как хочешь дать показания – с адвокатом или мы с тобой сами побеседуем? Правила тебе известны.

– С тобой я согласен говорить, Киз. Как на духу все выложу. С другими – только в присутствии адвоката.

– Но я же больше не в ОГУ, ты что, забыл?

– Твое место там, и ты это знаешь.

– Трудно определить, где чье место.

– Выбирай, Киз. Либо ты берешься, либо… У меня хороший адвокат.

Она задумалась.

– Ладно, подожди меня несколько минут. Я скоро вернусь.

Райдер вышла посоветоваться с начальством относительно моего предложения. Вдруг появился специальный агент Джон Пиплз, присел у мертвого Милтона, потом пристально посмотрел на меня, будто собирался что-то сказать. Он сознавал, что его судьба в моих руках.

– Не дают нам с тобой потолковать по душам, – произнесла возвратившаяся Киз Райдер. – Убит сотрудник подразделения антитеррора, и это решило все. Дело передано ФБР.

– Тогда поступим так. Я готов давать показания тебе и агенту ФБР Рою Линделлу. Лишь тебе и ему. В противном случае я приглашаю адвоката, и пусть следствие само докапывается до истины.

Киз снова отправилась консультироваться. Ушел и Джон Пиплз.

На сей раз Киз отсутствовала полчаса, зато вернулась с видом победительницы. Я понял, что достигнута желаемая договоренность. Следствие поведут совместно ФБР и ПУЛА.

– Сейчас мы едем в североголливудское отделение. Там нам отводят помещение, оснащенное электроникой. Линделла вызвали, и он уже в пути. Все довольны, каждому достался кусок пирога.

Так всегда. Прежде чем выполнить дело, надо продраться сквозь дебри межведомственных отношений. Хорошо, что мне больше не приходится играть в эти игры.

– Пойдем, Гарри, – промолвила Киз. – Я поведу машину.

– Сначала выйду на веранду посмотреть, что там творится.

По всему склону установили мощные светильники. Как муравьи, копошились следователи, эксперты, техническая обслуга. Судебная медицина осматривала трупы. Над ними исполняли причудливые па полдюжины вертолетов. Я понял, что какие бы отношения у меня ни были с соседями, теперь, после крупного налета, они безнадежно испорчены.

– Киз!

– Что, Гарри?

– Наверное, пора продавать дом.

– Смотри не продешеви.

Она взяла меня за руку и оттащила от перил веранды.

41

Здание североголливудского отделения было самым новым в городе. Его построили после землетрясения девяносто четвертого года и расовых волнений, вызванных издевательствами над Родни Кингом. Снаружи оно напоминало крепость из черного камня, способную выдержать тектонические и социальные потрясения. Внутри – оснастка из современного электронного оборудования и полный комфорт.

В большой комнате для допросов меня усадили на центральное место за столом. Я не видел ни микрофонов, ни видеокамер, но знал, что они есть. Я также знал, что надо быть осторожным. Если четверть века в полиции чему-нибудь меня и научили, то только тому, что не следует разговаривать с легавыми без адвоката. Теперь же я собирался поступить, как говорится, с точностью до наоборот. Я раскрывал карты перед двумя людьми, которые склонны верить мне и хотят помочь. Но это не имеет почти никакого значения. Аудио – и видеозаписи – вот что имеет значение. Важно держать ухо востро, не ляпнуть что-нибудь такое, что бумерангом ударит по мне, когда эти записи будут изучать люди, настроенные ко мне недружелюбно.

Кизмин Райдер занесла в протокол наши фамилии, дату, время и место допроса. Она также зачитала мне закрепленные в конституции права: пригласить адвоката и не отвечать на вопросы. Затем она попросила меня подтвердить устно и письменно, что я понимаю свои права и добровольно от них отказываюсь.

Девочка оказалась способной моей ученицей.

– Итак… Гарри, в вашем доме обнаружены четыре трупа, в том числе труп федерального агента, не говоря уже о пятом фигуранте, который находится в бессознательном состоянии. Что вы можете сказать по этому поводу?

– Двоих убил я, в порядке самообороны. Пятый, тот, что в бессознательном состоянии, тоже дело моих рук.

– Хорошо, поясните, как это произошло.

Я начал рассказ с посещения «Печеной картофелины». Назвал Шугэ Рея, упомянул о четырех джазменах, о барменшах с их татуировкой, даже описал продавщицу в магазине, где покупал кофе. Я старался не упустить ни одной подробности, потому что они поддаются проверке и, следовательно, обладают силой убедительности. Попытка передать содержание разговора всегда напрасна. Это пустой звук, который нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Если хочешь передать, что говорили другие люди, тем более мертвые, скажи при каких обстоятельствах происходила беседа. Обстоятельства – это факты, а факты – упрямая вещь. Вся суть в подробностях, в деталях. Деталь – спасение и безопасность. Поэтому я не стесняясь громоздил подробности, вплоть до наколки, изображающей Мэрилин Монро. Рой Линделл хохотнул, но Киз Райдер не нашла в этом ничего смешного.

×