— Я сказала правду! — выкрикиваю я, хотя голос предательски дрожит и срывается.

— Если это действительно правда, то у меня, к сожалению, нет другого выбора, — с откровенно притворным, почти театральным сожалением вздыхает он, брезгливо отворачиваясь. — Скормите этих двоих мракоплавам, — равнодушно, будто отдавая приказ убрать мусор, бросает Гарт своим людям.

24

— Подожди! — срывая голос, кричу я, отчаянно цепляясь за последнюю надежду. — Тебе это невыгодно, Гарт! Ты получишь неизмеримо больше, если отпустишь нас! Поверь! Мы найдём столько костей, сколько твоей душе угодно! Мы знаем, как их искать! И камни, я знаю, где находить самые чистые, самые яркие красные камни, таких ты ещё не видел! Я покажу тебе!

— Поверить? — он лениво, почти с издевкой, оборачивается в дверях. — Я могу просто забрать всё, что вы здесь припрятали. Зачем мне кому-то верить, тем более той, что уже поймана на лжи?

— Я знаю, где его тайник! — выдыхаю я, понимая, что иду ва-банк, ставлю на кон всё. — Мы собрали много камней, отборных, невероятной чистоты. Тебе понравится, Гарт. Такого ты точно никогда не видел. И если оставишь нас в живых, мы будем очень, очень полезны. Сам ты этот тайник не найдёшь, будь уверен!

Он медленно возвращается, подходит почти вплотную. На этот раз в его алчных глазах я вижу отчётливую искру хищного, звериного интереса.

— Где? — коротко, как выстрел, бросает он. — Пусть покажет. Живо.

Хватка держащих меня надзирателей после едва заметного жеста Гарта ослабевает. Я с трудом выпутываюсь из их рук и, шатаясь, подхожу к стене, где скрыт тайник.

Вкладывая в пальцы последние крохи истинной силы, я нахожу едва заметные точки на камне и надавливаю на них в нужной последовательности, запуская механизм, который так хитроумно создал Сайрус.

Ослепительное, почти нестерпимое сияние чистейших камней мгновенно заливает всю мрачную комнату, так что даже бывалые надзиратели с изумлением и опаской отшатываются.

— Я же говорила! — с торжествующей улыбкой произношу я, не сводя глаз с Гарта.

Он жадно, почти с животным урчанием, запускает пятерню в тайник и достаёт полную пригоршню ослепительно сияющих камней. Они переливаются в его грубой ладони, словно живые огни.

— Будь я трижды проклят… Никогда… никогда такого не видел… — бормочет он, зачарованно глядя на камни.

— Я знаю, где найти ещё, — не давая ему опомниться, говорю я. — Много. За такие камни в Зантии самые могущественные одарённые будут драться насмерть. Представь, как ты можешь возвыситься, Гарт. Пока ты здесь лишь временно исполняешь обязанности. Но с таким богатством… тебя ведь могут сделать постоянным капитаном рудников! Повелителем Пустоши!

Я вижу, как на его грубом, жестоком лице быстро сменяются эмоции: от первоначальной злобы к всепоглощающей жадности, затем к алчному, почти детскому предвкушению и, наконец, к восхищению невероятной перспективой. Мои слова, похоже, попали в цель: я почти вижу, как в его воспалённом воображении уже мелькают картины его будущего триумфа.

— Мы ведь никуда не денемся, — торопливо добавляю я, пока он ещё находится под впечатлением этой манящей картины. — Из Пустоши невозможно сбежать, ты это знаешь не хуже меня. А пользу мы можем принести тебе огромную. Я буду искать камни, а Сайрус — кости.

— И зачем мне для этого нужна ты, девчонка? — он всё ещё колеблется, его взгляд становится более цепким, расчётливым. — Я ведь могу просто выбить из тебя силой, где ты находишь такие камни, и отправить отряд в это место.

— Любой тебе скажет, что я всегда работаю одна. У меня особое чутьё, дар. Мёртвая я тебе ничего не найду. А живая — найду столько, сколько вообще возможно в этом проклятом месте! Дай мне всего неделю, одну неделю, и получишь ещё пять сотен таких же! Я клянусь! Если нет — ты можешь делать с нами всё, что твоей душе будет угодно! Пожалуйста! Умоляю!

— Всё, что моей душе угодно? — рычит он, и его взгляд из задумчиво-расчётливого снова становится тяжёлым, свинцовым. — Да ты даже представить себе не можешь, чего на самом деле хочет моя душа, девчонка.

— Дай нам шанс, — почти беззвучно шепчу я, чувствуя, как по щекам катятся слёзы отчаяния.

Гарт ещё мгновение буравит меня тяжёлым взглядом, в котором неутолимая жадность отчаянно борется с въевшимся недоверием и первобытной жестокостью. Наконец, он с шумом сплёвывает на грязный пол и рявкает своим надзирателям:

— Забираем камни и все кости! А этих двоих, — он кивает в нашу сторону, — пока не трогать! У тебя неделя, поняла, девчонка? Ровно неделя! Если обманешь – я лично скормлю тебя этим пустынным тварям, и буду смотреть, как они отрывают от тебя кусок за куском. Ясно?!

Я судорожно, часто киваю, не в силах вымолвить ни слова.

Он замечает жетон, висящий у меня на шее.

— Жить будешь в общем бараке, со своим отрядом, а не здесь. Я лично это проверю. Когда твой уродливый дружок оклемается, передай ему: в следующий раз я приду за костями. Если их не будет, парой синяков и сломанных рёбер он уже не отделается.

25

Он последний раз окидывает презрительным взглядом наше разгромленное убежище, бросает злобный взгляд на лежащего без сознания Сайруса, потом на меня, и, тяжело ступая, выходит. Его люди быстро, молча и деловито, словно грабители, выгребают все до единого сияющие камни из тайника. Небрежно кидают найденные кости мракоплавов в мешок и на руках выволакивают к выходу одного из своих, который так и не пришёл в себя после удара Сайруса.

Тишина. После их ухода она кажется оглушающей, почти физически давящей, вязкой. Воздух всё ещё пропитан тяжёлым запахом пота, застарелого страха и гнилостным, тошнотворным дыханием Гарта.

Несколько долгих секунд я стою неподвижно, всё тело сотрясает мелкая дрожь от пережитого ужаса и нечеловеческого напряжения. Пытаюсь осознать, что только что произошло, что мы получили – крошечную отсрочку неминуемой казни или шанс на спасение?

А потом леденящий, всепоглощающий ужас за Сайруса пронзает меня с новой, нестерпимой силой. Он так и лежит на полу, не двигаясь, в луже собственной крови, там, где его бросили эти звери.

Только бы жив… только бы он был жив — отчаянная, судорожная мысль бьётся в висках, заглушая всё остальное. Забыв про себя, про свой странный, чужой облик, я бросаюсь к нему.

Я падаю на колени рядом с Сайрусом, беззвучно молясь всем известным и неизвестным богам лишь о том, чтобы он дышал. Он не двигается, но я дрожащими, непослушными пальцами нащупываю слабый, едва уловимый пульс на его шее.

Слёзы облегчения, горькие и горячие, сами собой текут из глаз, смешиваясь с пылью и кровью на моих щеках. Он жив, ещё жив, но они его почти убили. Его тело – искалечено, лицо страшно разбито, тёмная кровь запеклась на губах и висках.

Я осторожно, кончиком чистого платка, стираю кровь с его разбитых губ; он едва дышит, прерывисто, с тихим стоном, от которого у меня разрывается сердце. Мне страшно даже прикасаться к нему сильнее, боюсь – он такой хрупкий сейчас, что в любую минуту может умереть. Почему, ну почему он такой упрямый, почему не попытался хотя бы выиграть немного времени, согласиться сразу… хотя, о чём я? Разве такой, как Гарт, оставил бы его в покое? Конечно, нет…

— Пожалуйста, только не умирай, Сайрус… не умирай, — шепчу я, и холод беспросветного отчаяния сковывает всё моё тело ледяным панцирем.

Тут я замечаю: его веки едва заметно подрагивают. Он с неимоверным трудом разлепляет губы, покрытые коркой запёкшейся крови, и шепчет так тихо, что я едва разбираю слова:

— Маска… дай… маску…

— Но зачем?…

— Она… поможет… — мне приходится почти прильнуть ухом к его губам, чтобы расслышать хоть что-то сквозь его мучительные хрипы.

Лихорадочно оглядываюсь по сторонам, ища маску, и тут же вижу её на полу, у самой стены, куда её со злостью отшвырнул Гарт. Очень хорошо, что он не знает истинной ценности этой вещи: это не просто причудливый декоративный элемент, а нечто гораздо большее.