Он все подстроил. Отправил пустой экипаж, а сам остался. Ждал меня.

Ледяная волна ужаса накрывает с головой. Я задыхаюсь.

— Садись, — бросает он, грубо толкая меня к открытой дверце.

Я почти падаю на мягкое бархатное сиденье. Дорогая обивка, знакомый запах кожи и его одеколона. Запах, который когда-то сводил меня с ума, а теперь смешался с липким, тошнотворным страхом.

Дарий садится напротив. Дверца захлопывается с резким, окончательным щелчком. Словно крышка гроба.

Карета качается и трогается с места.

В полумраке салона его лицо кажется высеченным из мрамора — прекрасным и безжалостным. До боли знакомым и абсолютно чужим.

— Не вздумай кричать, — говорит он тихо, и в голосе его столько холодной угрозы, что по позвоночнику пробегает дрожь.

Я сжимаюсь в углу, пытаясь стать меньше, незаметнее. Передо мной сидит незнакомец с лицом моего возлюбленного. Холодный. Расчетливый. Смертельно опасный.

И я понимаю: все эти месяцы я была слепой, наивной дурой, поверившей в красивые слова и пустые клятвы.

А теперь… теперь я в его власти. И я не знаю, что он со мной сделает.

46

— Куда мы едем? — голос дрожит, выдавая мой страх.

Дарий молчит. Лишь его пронзительный взгляд — холодный, чужой, испепеляющий. От этого молчания страх в груди разгорается в настоящий пожар. С языка готов сорваться ворох обвинений, горьких упреков, но все слова вязнут в горле колючим комом.

— Что ты там делала? — наконец спрашивает он. Голос низкий, безжизненный; он даже не смотрит в мою сторону.

Резким движением я сдергиваю с рук перчатки и прижимаю обожженные ладони к пылающему лицу, прячась от его взгляда, скрывая слезы. Что это за слезы? Обида? Горечь? Или ядовитый сплав любви и ненависти?

— Хотела увидеть шлюху, которую ты прячешь, — выпаливаю я, силясь придать голосу холодную сталь, но он срывается на жалкий, визгливый тон. Я не обвиняю — я жалуюсь.

К моему изумлению, в ответ он издает тихий, сухой смешок и отворачивается к окну. Мне тотчас становится легче дышать. Его взгляд теперь скользит по сонным, темным фасадам домов. Редкие фонари высекают в его глазах холодные искры и очерчивают безжалостный профиль.

Внутри все скручивает в тугой узел — желание, смешанное с ядом ненависти. Меня бы стошнило, не будь мой желудок пуст. Что он намерен делать со мной? Куда везет?

— Куда бы ты меня ни вез, отец найдет нас, и тогда… — начинаю я, собрав остатки храбрости.

— Найдет что? — он резко поворачивается, и в его голосе змеится неприкрытая угроза. — Твое тело в сточной канаве?

Кровь стынет в жилах. Он не может… он не говорит это серьезно…

— Ты… ты не посмеешь…

— Не посмею? — он наклоняется ко мне так близко, что я чувствую его ледяное дыхание на своей коже. — Глупая, наивная девочка. Ты не имеешь ни малейшего понятия о том, что происходит на самом деле.

Страх парализует. Я не могу дышать, не могу пошевелиться. В его глазах пляшут хищные, беспощадные огни.

— Покажи руки, — вдруг приказывает он совершенно другим тоном.

— Что?

— Руки. Покажи.

Словно марионетка, я протягиваю дрожащие ладони. Он берет их в свои, внимательно изучая обожженные кончики пальцев. На одно лишь мгновение его лицо неуловимо смягчается.

— Идиотка, — бормочет он почти нежно. — Зачем полезла на щиты?

Его ладони теплеют. Целительная сила проникает в мою плоть, утоляя боль. Кожа на глазах затягивается, возвращая свою гладкость. Я смотрю на него, совершенно сбитая с толку этой сменой настроений. Только что он угрожал убить меня, а теперь лечит.

— Помнишь нашу первую встречу? — внезапно спрашивает он, и голос его звучит спокойно, почти ласково.

— Что?..

— В академии. Третий этаж, восточное крыло. Ты была так ослепительно красива, что я боялся дышать. Ты подошла и спросила, во сколько начинаются занятия по фокусировке. А я просто стоял и смотрел на тебя, парализованный страхом, что это видение исчезнет, стоит мне лишь сделать неосторожный выдох.

Окончательно сбитая с толку, я вглядываюсь в его лицо, которого коснулась едва заметная улыбка. О чем он говорит? Зачем сейчас? Он играет со мной? Но против воли я погружаюсь в воспоминания, как ни стараюсь их отогнать, проклиная тот день, когда встретила этого подонка.

Память вонзается в сердце тысячей раскаленных игл: его поцелуи, его слова, его объятия. Все смешивается в один невыносимый клубок любви и боли. Я вырываю руки из его ладоней, хватаюсь за живот и сгибаюсь пополам.

— Почему ты так жесток? — шепчу я, и горячие слезы скатываются на темную ткань платья.

— «Шестнадцать двадцать», — наконец выдохнул я тогда. Но ты не исчезла. Ты улыбнулась своей ослепительной улыбкой, взглянула на большие часы на стене и приложила палец к губам. Вот так.

Сквозь пелену слез я вижу, как он медленно касается указательным пальцем своих губ.

— Этот жест все решил, Ариана. В тот миг. И навсегда.

Я моргаю, и его лицо расплывается, словно я смотрю сквозь мутную линзу. Единственное, чего мне хочется в эту секунду, — чтобы он схватил меня, впился в мои губы, сорвал эту одежду прямо здесь, в карете…

— Будь ты проклят, — всхлипываю я. — Ненавижу тебя! Я все расскажу отцу!

— Конечно, я и не сомневаюсь, милая, — в его голосе нет презрения, которое я могла бы стерпеть. В нем жалость. Как к неразумному дитя. — Что ты собиралась сделать там, у дома?

— Ничего! — я наконец выпрямляюсь, убирая руки с живота. Тугой узел внутри ослабевает, и дышать становится легче. Я делаю глубокий вдох и вытираю слезы. И только сейчас осознаю: он без спроса влил в меня огромный объем силы, исцеляя не только ожоги, но и утоляя внутреннюю боль.

От этого понимания ярость взрывается во мне с утроенной силой.

Не думая, я размахиваюсь и со всей мочи бью его по лицу. Но стальная рука перехватывает мое запястье в сантиметре от цели. Он держит его твердо, но в то же время странно бережно. Вместо ответа он лишь медленно качает головой.

— Ненавижу, — сдавленно шепчу я.

— Успокойся, — отрезает он жестоко и холодно. — Ты видишь лишь то, что лежит на поверхности.

— Я вижу тебя насквозь! Ты решил избавиться от меня, чтобы я не мешала твоим интрижкам!

Он ничего не говорит, лишь разглядывает меня с какой-то странной смесью жалости и досады. А потом отпускает руку и бросает взгляд в окно.

— Мы приехали, — невозмутимо отвечает он.

Я смотрю в окно. Огни заливают знакомый фасад. Это наше поместье. А у входа, на верхней ступени крыльца, стоит отец. Увидев карету, он неторопливо спускается нам навстречу, и наши взгляды встречаются. Голова идет кругом. Я ничего не понимаю.

Карета останавливается. Дарий выходит первым и подает мне руку. Словно во сне я принимаю ее и выхожу наружу, тут же опустив глаза, чтобы не видеть ледяного разочарования на лице отца.

— Магистр, — Дарий склоняет голову. — Прошу прощения за столь поздний час. Ваша дочь… немного заблудилась.

— Я знаю, — обрывает его отец. — Благодарю, что привез ее домой.

— Ариана, — голос отца строг, но в нем нет гнева. — Иди в свою комнату.

— Но отец… Я должна сказать тебе…

— Я сказал, иди в свою комнату.

Я бросаю последний взгляд на Дария. Он отвешивает мне формальный, холодный поклон.

— Спокойной ночи, леди Ариана.

Я почти бегом взлетаю по ступеням, молясь лишь о том, чтобы не споткнуться и быстрее скрыться от этого унижения. Он опозорил меня. Привез домой, как нашкодившего щенка. А отец. Он, похоже, совсем не удивлен и это ужаснее всего.

Едва оказавшись в своей комнате, я бросаюсь на кровать и зарываюсь лицом в подушку, позволяя беззвучным слезам душить меня.

Не знаю, сколько проходит времени. Кажется, целую вечность. Я чувствую, как кто-то входит в комнату. Отец.

— Отец, я… — начинаю я, но слова застревают в горле.

Он подходит, садится на край кровати и молча обнимает меня. Я прижимаюсь к его груди, и плотина рушится. Все выливается наружу — боль, страх, унижение, любовь и ненависть.