Оправдания такие жалкие, что мне даже становится смешно…

Втягиваю его обратно на твёрдую землю. Он падает на колени, хватается за мои ноги.

— Зачем следил? Кто приказал?

— Никто! Сам решил! — Слёзы и сопли текут по его лицу. — Думал, если узнаю секрет Бугая, смогу... смогу заслужить место получше! Может, даже в надзиратели выбиться!

— А говоришь приказ выполнял.

— Я … я…

Смотрю в его бегающие глазки. Врёт, но не полностью. Действительно следил по своей инициативе. Но камень бросил целенаправленно — испугался, что я заберу его находку.

— Ладно. Сейчас и узнаем, что там прячет Бугай.

Тащу его к проходу в пещеру.

— Лезь внутрь. Вытащи мешок с камнями. Без глупостей. Одно движение, которое мне не понравится, и полетишь со скал.

— Там? Там темно! А вдруг там...

Лёгкий тычок тростью в поясницу.

— Лезь, или полетишь вниз. Выбирай.

Крюк падает на четвереньки и, всхлипывая, протискивается в узкий проход. Слышу, как он возится внутри, пыхтит, что-то бормочет. Потом ругается — видимо, нашёл мешок и понял, насколько тот тяжёлый.

— Тащи сюда!

Появляется его сальная голова, потом плечи. Он тянет за собой мешок, стонет от натуги, лицо становится багровым. Наконец вываливается наружу вместе с добычей, падает на землю, хватает ртом воздух как выброшенная на берег рыба.

Поднимаю мешок, взвешиваю. Тяжелее, чем ожидал — здесь точно больше пятисот камней. Может, все шестьсот. Сердце делает лишний удар. В двух мешках — больше тысячи. Хватит для Кархана. Хватит, чтобы выбраться.

Не могу поверить. Мы так близко к свободе.

Подавляю подступающую радость. Рано праздновать. Я даже не знаю, как там Лейла. Смогла ли выбраться из шахт. Ждёт ли в условленном месте.

Крюк тем временем подползает ближе, цепляется за мою ногу кривыми пальцами.

— Пожалуйста, только не убивай! Я ведь ни в чём не виноват! Я просто делаю то, что говорят! Я маленький человек, я никто!

Смотрю на него сверху вниз. Жалкое создание. В жизни не сказал ни слова правды, предавал всех, кто ему доверял. Сжимаю трость. Один удар — и проблемы больше нет.

Но что-то останавливает. То ли его жалкий вид, то ли усталость от сегодняшних убийств. То ли просто нежелание пачкать руки о такую мразь.

— Пойдёшь со мной. Будешь тащить мешки.

— Да! Буду! Разумеется, господин!

Глаза загораются собачьей благодарностью. Улыбается, размазывая грязными ладонями слёзы и сопли по лицу. Хватается за мешок, с трудом взваливает на спину.

— Куда прикажете, господин? Я всё сделаю! Я буду полезен!

58

Ариана

Пальцы дрожат, когда разворачиваю плотную бумагу. Безошибочно узнаю твердый размашистый почерк отца.

«Дорогая сестра, Подтверждаю наши договорённости, обсуждённые в предыдущих письмах. Всё остаётся в силе. Ариана прибудет к Вам в течение недели для предварительной подготовки, как мы и планировали. После месяца в Вашем доме, когда её нрав будет в достаточной мере усмирён, передадите её сёстрам Безмолвного ордена для окончательного перевоспитания. Как я уже писал, её нездоровое увлечение молодым Ранвейром достигло недопустимых масштабов и грозит опозорить нашу семью. Девочка утратила всякое благоразумие. Уверен, сочетание Вашей материнской строгости и последующей дисциплины пансиона вернут ей подобающее благородной леди смирение. Благодарю за понимание и содействие в этом деликатном семейном вопросе. Оплата содержания и всех издержек, как договаривались, будет переведена по прибытии. С уважением, Амонтис»

Читаю. Слова расплываются перед глазами. Читаю снова. Каждая фраза — удар под дых.

«Деликатный семейный вопрос». Я не дочь. Я — проблема, требующая окончательного решения.

Письмо выпадает из онемевших пальцев, планирует на пол. Дарий наклоняется, поднимает его — движения спокойные, выверенные. Складывает по линиям сгиба, убирает во внутренний карман.

— Месяц у тётки Морганы, — голос чужой, хриплый, словно я кричала часами. — А потом... Безмолвный орден.

Безмолвный орден. Северный монастырь в скалах, где из непокорных девушек выжигают всё живое. Служанки шептались об этом месте, когда думали, что я сплю. Говорили, там ломают не тело — душу. Выходят оттуда пустые куклы с потухшими глазами.

— Месяцами... — слова царапают горло. — Он планировал это месяцами. Смотрел мне в глаза за завтраком, спрашивал о самочувствии, интересовался моими занятиями... И параллельно обсуждал с тёткой, как эффективнее меня сломать.

Ноги подкашиваются. Хватаюсь за край стола.

Что-то ломается внутри. Не сердце — что-то глубже. Вера? Надежда? Или просто последние остатки наивности?

— Сволочь, — выплёвываю, и слово обжигает губы. — Хладнокровная, расчётливая сволочь! Как он смел?! Как он посмел всё это время притворяться любящим отцом?!

Слёзы прорываются — горячие, злые. Но это уже не слёзы обиженной девочки. Это слёзы женщины, которую предали.

— Сегодня я отправлю это письмо, — говорит он, глядя мне в глаза.

— Я не поеду, — трясу головой, и волосы хлещут по мокрым щекам. — Слышишь? Я не поеду! Лучше выброшусь из окна! Лучше выпью яд! Лучше...

— Конечно не поедешь.

Голос Дария — тихий, но в нём такая твёрдость и власть, что перехватывает дыхание. Он делает шаг ко мне, и воздух между нами становится плотным, наэлектризованным.

— Не поедешь, — повторяет он. — Я не позволю. Ни тётке, ни ордену, ни самому дьяволу — никому не отдам тебя.

— Но как? — всхлипываю. — Отец — магистр. У него власть, связи, он может...

— Может многое, — Дарий обходит стол, встаёт совсем близко. — Но не всё. У меня есть кое-что, чего нет у него.

— Что?

— Любовь к тебе.

Поднимаю на него глаза — красные, распухшие от слёз. Что он говорит? Я действительно слышу это, или мне чудится?

— Что? Что ты сказал?..

Вместо ответа он притягивает меня к себе.

— Моя девочка, — шепчет он в мои растрёпанные волосы. — Моя храбрая, отчаянная девочка. Думаешь, я позволю им забрать тебя? Думаешь, я столько ждал, столько терпел, чтобы теперь отдать тебя?

— Я не понимаю...

Утыкаюсь лицом в его грудь, вдыхаю запах — сандаловое дерево, кожа, что-то тёмное и опасное. Его рубашка промокает от моих слёз, но он только крепче прижимает меня к себе.

— Почему ты был таким холодным? — слова приглушены тканью. — Вчера... ты говорил такие жестокие вещи...

Он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть в моё лицо. Большие пальцы стирают слёзы с моих щёк — движения неожиданно нежные для таких сильных рук.

— Мне нужна твоя помощь, Ари. Один шанс вырваться из этого кошмара. Для нас обоих.

— Что угодно! — хватаюсь за его рубашку, комкаю дорогую ткань. — Я сделаю что угодно! Если нужно — я... я даже убью его!

Слова вырываются раньше, чем успеваю их обдумать. Сердце замирает. Неужели я это сказала? Неужели я правда готова...

Дарий не отшатывается. Не смотрит с отвращением. Его рука скользит по моему предплечью, останавливается там, где под рукавом спрятан кинжал.

— Ты вооружилась, — констатация факта, без осуждения. Уголок его губ приподнимается в почти незаметной улыбке. — Боялась меня? Бедная...

— Я... — щёки горят от стыда. — После вчерашнего... Ты был таким жестоким, говорил такие страшные вещи... Я подумала, может, ты заманил меня сюда, чтобы... чтобы избавиться от проблемы.

— От проблемы? — он качает головой, и теперь улыбка явственная, хоть и горькая. — Ариана, ты не проблема. Ты — единственное, ради чего стоит рисковать всем.

Подхватывает меня под бёдра, усаживает на стол. Становится между моих колен, и я инстинктивно обвиваю его ногами, притягивая ближе.

— Слушай внимательно, — его дыхание обжигает мои губы. — У нас очень мало времени. Твой отец сейчас в Чёрной башне. Её стены блокируют любую внешнюю магию. Это единственная причина, почему мы можем говорить откровенно.

— Как это?