Холод пробирает не просто до костей — он забирается в душу, в самые потаенные уголки сознания. Змей прав, здесь что-то не так. Чувство знакомое, но из-за отвлекающего сияния красных камней не могу сосредоточиться на нем.

— Дара, подожди! — окрик Рольфа звучит встревоженно.

Он остановился в нескольких шагах от входа в пещеру, его лицо напряжено.

— Что-то не так.

Но я уже не слышу его предупреждений. Что-то тянет меня к светящейся стене, приказывает приближаться. Ноги движутся сами собой, словно я марионетка в чужих руках.

Трогаю пальцами поверхность породы и чувствую вибрацию, пронизывающую камень насквозь. Она идет из глубины, из самого сердца земли. Ритмичная, как сердцебиение чудовищного зверя.

Иду вдоль стены, завороженная открывающимся богатством. Змей внутри меня разрывается от ярости, но его голос становится все более далеким. Что-то заглушает его предупреждения, замещает его влияние своим собственным.

— Возьми их! — шепчет чужой голос в голове. — Возьми все! Ты достойна этого богатства! Ты заслужила его!

Не осознавая в полной мере происходящего, поднимаю кирку высоко над головой. Сила, впитанная из припрятанных камней, течет по венам, усиливает удар во много раз.

Кирка врезается в породу с силой молнии. Камень раскалывается, обнажая внутренности жилы. Красные тирсы сыплются к ногам, как капли застывшей крови.

Дрожащими пальцами собираю сверкающие камни и высыпаю их в мешок на поясе, больше ни на что не обращая внимания. Мир сужается до размера горстки самоцветов. Все остальное — голос Рольфа, рычание Змея, скрип расходящейся породы — растворяется в ошлушительном шуме бездонной силы.

Бью в стену снова и снова, высекая искры. Каждый удар приносит новые камни, каждый камень усиливает жадность. Дыхание становится хриплым, руки покрываются кровавыми мозолями, но я не могу остановиться.

И тогда происходит то, чего я не ожидала.

Кирка пробивает не просто породу — она вскрывает что-то скрытое, запретное. Из глубины стены вырывается холод, который заставляет кровь стынуть в жилах.

Боль — ослепительная, всепоглощающая — пронзает каждую клеточку тела раскаленной иглой. Линии на шее вспыхивают огнем, словно по ним пустили электрический ток. Мир окрашивается в красный цвет, но не цвет камней, а цвет крови, цвет смерти.

Падаю на колени так резко, что каменная крошка впивается в кожу сквозь грубую ткань.. Мир качается, плывет, распадается на осколки.

Линии на моем теле пылают болезненным светом, розовое сияние пробивается сквозь грубую ткань робы. Облик Дары начинает таять — черты расплываются, текут, как воск под пламенем свечи.

И тут я вижу, как розовое сияние выплескивается из меня, вырывается яростной лентой чистой энергии.

В стене появляется чудовищных размеров трещина, и сквозь нее я вижу то, что заставляет душу сжаться в ледяной комок. То, что не видела до этого, ослепленная сиянием сотен красных камней.

Черные тирсы. Огромная жила черных камней, которые не светят, а поглощают свет с неистовой яростью. Камни, от одного вида которых хочется кричать и бежать без оглядки.

Что я наделала?

Яростная розовая лента бьет в черную жилу, и проклятые камни начинают трескаться с мерзким скрежетом. Звук похож на ломающиеся кости — влажный, хрустящий, неправильный. От него волосы встают дыбом, а по коже бегут мурашки.

Порода вокруг черной жилы начинает осыпаться. Сначала мелкие камешки, потом более крупные обломки. Потолок трещит, готовясь обрушиться.

— Дара! — голос Рольфа звучит подобно раскату грома.

Но я его почти не слышу. Сознание тонет в буре эмоций, захлестывающих меня. Отвращение к скверне, которую я вскрыла. Ненависть к силе, которая использовала меня. Боль от осквернения чего-то священного.

Сильные руки хватают меня, тащат прочь от разрушающейся стены. Рольф — несмотря на раненую руку, несмотря на боль — почти несет меня на себе. Его дыхание хриплое, рваное, но он не останавливается.

— Держись! — кричит он, когда очередной обломок попадает мне в плечо.

За спиной грохочет и рушится целый мир. Тоннель обваливается с ревом раненого зверя, погребая под собой черную скверну и красные богатства. Пыль заполняет воздух, делая дыхание невозможным.

Рольф прижимает мое лицо к своей груди, защищая от летящих камней. Его сердце бьется быстро, но ровно — сердце человека, который не впервые смотрит смерти в глаза.

42

— Чёрная жила… — рычит Рольф, рывком оттаскивая меня от провала в стене. — Проклятье!

Сердце бухает в ребра, грозя проломить грудную клетку. Впервые за вечность я ощущаю ледяную, тошнотворную пустоту там, где прежде вился Змей. Отшатнувшись от Рольфа, я судорожно, дрожащими пальцами ощупываю шею. Ничего. Лишь холодная гладкая кожа — там, где еще мгновение назад струилась сила.

Красный огонек пробивающийся из мешка с камнями на поясе, где они лежат, собранные в лихорадочном забытьи, — единственный источник света в этой кромешной тьме. Ледяная дрожь бьет не от холода — от зияющей, ноющей потери. Неужели он сгинул там, под завалом, поглощенный проклятой жилой?

Я пытаюсь вернуть себе облик Дары, но магия не отзывается. Пробую позвать Змея — в ответ лишь гулкая пустота в сознании. Словно его никогда и не было. Липкий ужас охватывает меня. Без ее облика я обречена.

Нет… Он не мог погибнуть. Я отгоняю эту мысль, отползая в сторону и прикрывая лицо ладонью, молясь, чтобы Рольф ничего не заметил.

— Что за… — его голос обрывается.

Слишком поздно. За годы в подземельях его глаза научились видеть в темноте, цепляясь за малейший отблеск. Он шагает ко мне, и я вижу, как недоумение на его лице сменяется тенью подозрения, а затем застывает маской чистого, первобытного шока. Он видит. Он видит меня.

Зажмурившись, я вбираю в себя всю красную силу из камней, отчаянно пытаясь соткать иллюзию. Без Змея это все равно что голыми руками черпать воду.

Бежать!

Я делаю шаг в сторону, еще один…

— Стой, — хриплый приказ Рольфа пригвождает меня к месту.

Рывок в сторону, но он быстрее. Сильные руки хватают за плечи, вжимают спиной в холодную, шершавую стену. Его дыхание — горячее, пахнущее пылью и тревогой — обжигает лицо.

— Что это за дьявольщина? — в его голосе смешиваются гнев и страх. — Что за фокусы, Дара? Почему ты выглядишь… как…

Он не может произнести имя. Не верит.

— Отпусти, — шепчу я, и что-то в моем голосе — может, безмерная усталость — заставляет его разжать пальцы.

Он отступает на шаг, но взгляд его, тяжелый и напряженный, продолжает буравить меня. И в это мгновение рушится последняя преграда. Я сдаюсь. Плечи опускаются, и я медленно сползаю по стене, бесполезно пряча лицо в ладонях.

Молчание давит, густое, осязаемое. Слышно лишь наше сбитое дыхание и далекий шорох осыпающихся камней.

— Дара мертва, — наконец говорю я, когда сердце унимает свой бешеный стук. — Она погибла, спасая меня. Я носила ее облик.

Слова срываются с губ и тонут в темноте. С каждым из них становится невыносимо тяжело и одновременно немыслимо легко. Больше не нужно лгать.

— Не понимаю… — голос Рольфа растерян. — Лейла?

Имя повисает в воздухе — вопрос, приговор, невозможность, ставшая реальностью.

Он снова подходит, но на этот раз его прикосновение к моему плечу осторожное, почти боязливое, словно он боится, что я рассыплюсь прахом. Я достаю из мешка несколько красных камней. Их тусклый свет озаряет мое настоящее лицо — лицо Лейлы Валенс.

— Видишь?

Рольф застывает, словно обратившись в камень. Его глаза широко распахнуты, лицо под слоем въевшейся пыли становится пепельным.

— Но как… это возможно? — шепчет он. — Ты мертва. Я слышал… Они говорили…

— Они говорили правду. Я была мертва. Но мне помогли, — отвечаю я, и тепло камней в руке усмиряет дрожь в голосе.

Неосознанно, словно повинуясь инстинкту, я начинаю «распутывать» один из красных камней, упорядочивая слои энергии внутри. Спустя мгновение он вспыхивает ослепительным светом, заливая тоннель резким, чистым сиянием. Часть груза падает с души. Я все еще могу это делать. Значит, не все потеряно.