Я выключил фонарь и постоял в темноте, чтобы глаза привыкли и чужой свет стало легче заметить.

Минута. Две.

Ничего не поменялось.

Тогда я стал слушать.

Ни зовущих Аду голосов, ни гомона до сих пор не отошедших ко сну лагерей, ни раций или мегафонов организаторов. Ничего. Зарево большого костра тоже отсутствовало, хотя к этому моменту его всяко должны были уже развести. Я, конечно, мог слегка потерять направление, но не настолько же!

А еще я сообразил, что давненько не громыхала электричка.

Понятно, что днем она ходит чаще, чем ночью, но зато в ночной тиши ее должно быть слышно отчетливее. И на многие сотни метров вокруг. Она же не будет красться на цыпочках из-за того, что кто-то пытается заснуть в своей стылой палатке. Фиг там плавал.

Так, когда я последний раз слышал проходящий мимо поезд?

Вспомнить я не смог.

Может, окно в расписании. Или ремонт путей. Или я забрел в какую-нибудь низину, и насыпь заслонили холмы.

Я включил фонарь и огляделся.

Лес вокруг меня изменился.

Не сказать, чтобы до этого он был мне знакомым, но там, где мы шли с Кириллом, под ногами пружинил мох, торчал подлесок, и сосны стояли не толще фонарного столба.

Здесь мха не было вовсе. Земля лежала твердая и голая, укрытая слоем старой хвои, а стволы попадались такие, что вдвоем не обхватить. И между ними не росло ничего. Ни кустов, ни молодняка, ни вереска. Даже поваленных деревьев не валялось. Только колонны, уходившие вверх, и слой хвои, глушивший шаги лучше любого ковролина.

Пахло тоже иначе. Нагретой смолой и чем-то сладковатым, вроде прелых яблок. Хотя откуда бы взяться в лесу яблокам?

Я задрал голову. Кроны сходились высоко над головой, и в узкую щель между ними, в самую середину, словно в прицел, попала одинокая яркая звезда. Одна на весь лес. Я простоял так, наверное, с полминуты, и никак не мог отвести взгляд.

Потом опустил фонарь и подумал, что, видимо, устал сильнее, чем мне казалось. День выдался длинный, ночь холодная, пенка тонкая. Мозг с семью строчками в диагнозе имеет полное право воспринимать сосны крупнее, чем они есть.

— Психо, где я?

[ Данные о геопозиции носителя отсутствуют.]

— Хотя бы направление. Откуда я пришел?

[ Опции геопозиционирования и построения маршрутов в мой функционал не входит. Я не навигатор.]

— То есть ты не ЖПС.

[ И даже не GPS .]

Я замолчал и подумал. Потом сделал то, чего обычно старался избегать. Из-за жадности.

— Хорошо. Давай подсказку по последнему заданию. Минус двадцать очков я как-нибудь потерплю.

[ Подсказки по текущему заданию недоступны.]

— В смысле? Ты же сам их предлагал. Недавно.

[ Предлагал. Но на текущий момент они недоступны.]

— Почему?

[ До рассвета: 6 часов 4 минуты.]

Это, видимо, следовало считать ответом. Нейросеть знала время восхода солнца с точностью до минуты и не могла подсказать, в какую сторону идти. Замечательный инструмент. Как швейцарский нож с одним штопором. И то с гнутым.

Я остался сам по себе.

Развернуться и пойти обратно, туда, где по моим прикидкам находился лагерь? Это было бы, наверное, разумно. Но в подписанных мною в сентябре бумагах значилось «классный руководитель десятого класса», и других самоопределений у меня до сих пор не нашлось. Ни в школе, ни на улице, ни в музее с Аленой, ни в магазине с Сергеем Сергеевичем.

Классный руководитель.

А классный руководитель, у которого в лесу пропала ученица, обратно один не возвращается!

Ладно. Куда она могла отправиться?

Я пошел вперед по той простой причине, что, куда ни пойди, там в любом случае будет перёд. Если, конечно, не идти задом наперед. Или приставными шагами, как на физкультуре. Но делать так ночью посреди леса не будет даже псих вроде меня. Наверное.

Ладно. Прикинем снова: куда могла деться Ада? Вышла из палатки, прогулялась подальше ото всех, сделала то, зачем выходила, и на обратном пути перепутала лагеря. Их на турслете, как блох на Бобике, а с непривычки все палатки одинаковые. Значит, могла лечь у чужих, и сейчас спокойно спит в двадцати метрах от нас, а Смирнова ревет зря.

Или подвернула ногу в темноте, сидит где-нибудь под сосной и не может докричаться.

Или, как предположил Кирилл, услышала электричку, пошла на звук, к насыпи, а оттуда к платформе, и тогда ее сейчас ищут совсем не там. Но оттуда она могла дойти и сама.

Или просто села отдохнуть, привалилась к стволу и заснула. Гусев вон заснул же после ужина, и его даже хор под гитару не разбудил. Значит, могла и Ада.

Четыре версии. Все скучные, все возможные, и ни одна не объясняла, куда делся Кирилл.

Я шел и звал потеряшек через каждые двенадцать шагов. Голос растворялся в ночи и осыпался в хвою, будто я кричал в подушку.

— Ада!

— Кирилл!

— Ада, это Роман Дмитриевич!

Тишина.

А я все шел.

Сосны кончились внезапно, словно их обрезали. Просто луч фонаря соскользнул с очередного ствола и провалился в пустоту, выхватив из тьмы гладкую водную поверхность.

Озеро.

Не то большое, которое мы видели из окна автобуса, проезжая мимо, а маленькое, шагов сорок в поперечнике. То ли пруд, то ли просто очень большая лужа, разлившаяся после продолжительных сентябрьских дождей. Черная неподвижная вода, низкий берег, усыпанный все той же старой хвоей, и полоска осоки у самой кромки. Надрываясь, квакали лягушки. Звонко, звучно и с таким усердием, будто им платили за децибелы.

Я выключил фонарь.

Из-за крон, с той стороны, откуда я его совершенно не ждал, выглянул месяц. Тонкий и кривой, как обрезок ногтя. Он свалился с неба и упал на воду, но не утонул, а остался лежать на поверхности, легкий, словно перышко. Завораживающее зрелище.

Ноги сами вынесли меня к берегу, будто к холодильнику посреди ночи. Свою тягу к воде я знал уже давно, а после недавно разблокированного воспоминания выяснил и причину. Регата, ветер, брызги и чистый незамутненный восторг от единства со стихией. Однако объяснение не отменяло привычку.

Я опустился на колени, зачерпнул обеими ладонями и слегка пригубил. Вода оказалась холодной. Не как в роднике, где сводит зубы, но довольно близко. С привкусом железа и хвои. Я зачерпнул еще раз, плеснул в лицо, обтер лоб, щеки, затылок, и мокрый ворот куртки сразу прилип к шее.

Сонливость уступила место бодрости.

Круги от ладоней расходились по воде, ломая месяц на куски, и постепенно успокаиваясь. Вода возвращалась к своему привычному гладкому состоянию. Куски сползались обратно. А напротив меня на поверхности проступало лицо.

Мое.

С мокрой челкой, с прядью седины и с моим обычным выражением, которым Лена просила не пугать людей.

Ничего нового.

Я хотел уже подниматься, но вода окончательно успокоилась, и лицо принялось меняться.

Кожа на лбу собралась в складки, покрылась морщинами и испещрилась глубокими бороздами, будто ее вспахали плугом. Щеки обвисли. Из подбородка полезла борода. Сперва редкая, а затем все гуще, пока не коснулась поверхности озера. Прядь седины расползлась по всей голове, и волосы стали серыми, как пепел от кострища. Глаза потускнели и ввалились вглубь, будто их вдавили пальцем.

Казалось бы, что на этом можно остановиться, но отражение только вошло во вкус.

В бороде что-то зашевелилось. Черное и продолговатое. Пиявки. Две, три, а потом я перестал считать. Между ними ползали жуки с рыжими спинами. Кожа на щеках пошла коростой, затем потрескалась, и из трещин проступили струпья. И все это — морщины, борода, пиявки, струпья — смотрело на меня моими же тусклыми глазами с расстояния в полметра.

П.С.И.Х.0 Том 3 (СИ) - nonjpegpng_5f7e070a-5c7e-4e10-840e-bd0fc33d8299.jpg