Войдя в свою комнату, она громко хлопнула дверью. Не потому, что на что-то злилась или хотя бы замечала, что она делает, а просто она была из тех людей, которые хлопают дверьми, сами того не замечая.

— Это правда? — спросила Меррин, скрестив на груди руки. — То, что она говорит?

— Да так, по мелочам. Вроде как там, на пляже, когда он смотрел на эту девушку. Может, ему просто нравится думать об этом, но это же просто думанье, правда?

— А как ты думаешь, — спросила Меррин, подавшись вперед, — Иг, он в Англии погуляет немного на сторону? Чтобы избавиться от напряжения. Или ты думаешь, ему это будет казаться непростительным преступлением передо мной и детьми?

— Какие еще дети?

— Дети. Харпер и Чарли. Мы о них говорили еще с того времени, как мне было девятнадцать.

— Харпер и Чарли?

— Харпер — это девочка, в честь Харпер Ли. Моей любимой писательницы, написавшей один-единственный роман. [37]А Чарли — мальчик. Потому что Игу нравится, как я произношу это имя.

А вот Ли не очень понравилось, как она это сказала. Судя по ее счастливому отсутствующему взгляду, в этот момент она тоже их воображала.

— Нет, — сказал Ли.

— Что «нет»?

— Иг не будет от тебя гулять. Только если ты первой переспишь с кем-нибудь и сделаешь так, что он точно об этом узнает. Тогда, пожалуй, да. Может быть. Переверни на минуту ситуацию. Тебе не приходило в голову, что лет в тридцать пять ты будешь жалеть, что что-то упустила?

— Нет, Ли, — безразлично отмахнулась Меррин. — Яне думаю, что стану когда-нибудь тридцатипятилетней и буду думать, что что-то там упустила. Это же, в общем-то, кошмарная идея.

— Какая идея?

— Трахнуться с кем-нибудь только для того, чтобы рассказать ему об этом. — Она смотрела не на Ли, а в заоконную тьму. — От одной уже мысли меня тошнит.

Странно, но у нее и вправду был нездоровый вид. Только сейчас Ли заметил ее неестественную бледность и круги под глазами, волосы Меррин неопрятно слиплись. Она уцепилась за бумажную салфетку, складывая ее во все меньшие квадратики.

— Как ты себя чувствуешь? А то вид у тебя какой-то такой.

— Похоже, я чем-то заболеваю, — чуть улыбнулась Меррин. — Но ты не беспокойся: если мы не будем лизаться, ты не заразишься.

Через час, уже в машине, Ли буквально кипел возмущением. Вот так, значит, Меррин действует. Заманила его в Бостон, спровоцировав надежду, что они останутся в одиночестве, а затем открыла дверь, одетая в тренировочные штаны, выглядя, как разогретая говешка; ее соседка все время шастала туда-сюда, и они весь вечер обсуждали Ига. Если бы две недели назад Меррин не позволила ему целовать ее в грудь и не дала бы ему свой крестик, он мог бы подумать, что она и вовсе им не интересуется. Ему осточертело быть на подхвате, осточертели ее разговоры. Однако на подъезде к Закимовскому мосту сердце Ли уже колотилось спокойнее, дыхание стало почти нормальным, и он неожиданно сообразил, что за все это время Меррин ни разу не упомянула ту ледяную королеву, ни разу. За этим наблюдением последовала догадка, что ледяной королевы вовсе нет, а есть только Меррин, которая смотрит, сколько он может выдержать, заставляя его думать и думать.

И Ли думал, еще как думал. Он думал, что Иг скоро уедет и эта соседка тоже, и где-нибудь осенью он постучится к Меррин в дверь, и она уже будет одна.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Ли рассчитывал пробыть у Меррин до поздней ночи, но уже в начале одиннадцатого он пересек границу с Нью-Гэмпширом и заметил на мобильнике голосовую почту от конгрессмена. Конгрессмен говорил медленно, устало, как при мигрени; он надеялся, что завтра Ли заедет, чтобы обговорить кое-какие новости. То, как он это сказал, заставило Ли подумать, что конгрессмен будет рад увидеть его сегодня, а потому, вместо того чтобы свернуть на запад к Гидеону, он продолжил путь по шоссе 1-95 на север и так и ехал до съезда на Рай.

Одиннадцать часов. Ли притормозил на подъездной дорожке, каковая была у конгрессмена насыпана гравием из давленых белых ракушек. Огромный белый георгианский дом стоял на акре безукоризненно ухоженного зеленого газона. Во дворе при свете прожекторов конгрессменовы близняшки играли со своими дружками в крокет. Девушки бегали босиком; на дорожке, рядом с бутылкой шампанского, стояли их туфли на шпильках. Ли вылез из «кадиллака» и немножко понаблюдал за их игрой; две гибкие загорелые девушки в летних платьях, одна из них наклонилась над своим молотком, ее обожатель стоял сзади и как будто хотел помочь, а на деле — потеснее к ней прижаться. В воздухе, слегка пахнувшем морем, разносился заливистый смех, и Ли снова ощутил себя в привычной обстановке. Ли был любимчиком этих девушек, и, заметив его на дорожке, они бросились к нему бегом. Кали повисла у него на шее, а Дали громко чмокнула его в щеку. Совсем еще юные, загорелые и счастливые, но с обеими были неприятности, о которых никогда не говорили: запои, анорексия, венерические болезни. Ли тоже дружески их потискал и обещал, если будет время, выйти поиграть с ними в крокет, однако от контакта с ними по его коже ползли мурашки. Девушки выглядели очень симпатично, но это была не более чем кажимость, вроде тараканов в шоколаде; одна из них жевала мятную жвачку, и Ли на мгновение задумался, не скрывает ли она запах сигарет, дури или члена. Даже за ночь с ними обеими Ли не променял бы ночь с Меррин, сохранившей в каком-то смысле чистоту и все еще обладавшей телом шестнадцатилетней девственницы. Она спала только с Игом, а зная Ига, как знал его Ли, можно было с уверенностью сказать, что это почти не считается. Вполне возможно, что Иг всегда прокладывал между ними простыню.

Жена конгрессмена встретила Ли у двери, миниатюрная женщина с черными с проседью волосами и тонкими губами, застывшими от неумеренного применения ботокса в перманентной улыбке. Первым делом она тронула его за руку. Они все любили его трогать — и конгрессменова жена, и его дети, да и сам конгрессмен, словно Ли был какой-то амулет, нечто вроде заячьей лапки. И он действительно был для них амулетом и прекрасно это знал.

— Он в кабинете, — сказала жена конгрессмена. — Он будет рад тебя видеть. Ты знал, что нужно приехать?

— Я знал. Голова болит?

— Жутчайшим образом.

— Все в порядке, — сказал Ли. — Нет оснований для беспокойства. Доктор уже приехал.

Ли знал, где находится кабинет, и прямо туда и направился. Он постучал в раздвижную дверь, но не стал ждать ответа, а сразу вошел. Весь свет был потушен, лишь мерцал экран телевизора, а конгрессмен лежал на кушетке, его лоб и глаза накрывало мокрое полотенце, сложенное в несколько раз. По телевизору шел «Хотхаус». Звук был совсем прикручен, но Ли увидел Терри Перриша, сидевшего за своим столом и бравшего интервью у какого-то костлявого бритта в черной кожаной куртке, рок-звезды или вроде того.

Конгрессмен услышал открывшуюся дверь, приподнял уголок полотенца, криво улыбнулся и уронил полотенце на прежнее место.

— Вот и ты, — сказал конгрессмен. — Я чуть не передумал оставлять тебе это послание, потому что знал, что ты всполошишься и прибежишь ко мне сегодня, а я не хотел портить тебе пятничный вечер. Я и так сосу из тебя слишком много соков. Ты должен быть где-нибудь в городе, гулять с какой-нибудь девушкой.

Он говорил тихим мягким голосом отца, который наставляет любимого сына, лежа на смертном одре. Ли слышал такой голос уже не в первый раз и не в первый раз помогал конгрессмену одолеть мигрень. Эти мигрени были тесно связаны со сбором средств на избирательную кампанию и плохими результатами опроса. Последнее время неприятности случались все чаще и чаще. Вряд ли больше десятка жителей штата это знало, но в начале будущего года конгрессмен собирался объявить, что намерен баллотироваться в губернаторы против губернаторши нынешней, которая на прошлых выборах одержала сокрушительную победу, однако за это время сильно растеряла свой авторитет. Каждый раз, когда ее рейтинг поднимался больше чем на три процента, конгрессмен глотал, не запивая, пару таблеток мотрина и ложился на кушетку. Прежде никогда еще не было, чтобы он так зависел от спокойствия Ли.

вернуться

37

А именно — «Убить пересмешника» (1960).