И вышли мы к городку какому-то. Сидим через кусты на стену городскую смотрим. Люди в ворота открытые идут и едут. Стражники с двух сторон животы чешут от безделья. Листок большой рядом с ними висит. И чует мое сердце, по чью душу он. Быстрей мне надо до домика наследного добраться, и сидеть там, не высовываясь, пока не устаканится всё.

Несколько экипажей приехали, так воины эти встрепенулись. Носы в них даже засунули и на листочек тот всё посматривали, приметы, значит, сверяли.

Страшно мне, конечно, было, но делать нечего—идти надо.

Вытрясла я у упирающегося Ляголаса деньги, и серебряную монетку не забыла, что разбойники не заметили, сказала, чтоб здесь сидели и меня ждали, и пошла.

Прохожу мимо стражников бочком. А те даже, честно обидно стало, — и с листком не сверили, и не на секунду не заподозрив во мне аристократические корни. На кого я интересно похожа стала?

Так, для порядка погрустила, и иду дальше, городок жадно разглядываю. Другой мир всё-таки. Дома серо-каменные, друг к дружке вплотную поставлены так, что квадраты организуют. Островками стоят. На нижних этажах окна совсем узкие, как бойницы, видимо, чтобы отстреливаться удобнее было. Крыши острые, скользкие, из черного сланца.

Шла я с толпой. Наверняка, все на рынок тянулись. Кстати смотрю с алой аурой встречается народ. Но я себя в руках держу, нафиг нафиг.

Вот и ряды.

И тут на встречу идут раннее никогда не виданные мной персонажи –человек пять, точнее, не человек. Огромные, зелёные и клыки выпирают. Ну, конечно, читала я про таких в фэнтези, но глазами никогда не видела. Идут ребятки, мускулами играют, оружием обвешанные. Мама моя дорогая, да я из-под такого щита, что он одной рукой тащит, вовек сама не выберусь. Иду, смотрю в другую сторону, а то как за вызов примут и на поединок вызовут. Я же здешних законов орчьих не знаю. А народ их тоже сторонится, смотрю, хмурятся, отворачиваются. Не любят их здесь, видимо.

А это что за кубики ходячие? Гномы? Метр на метр и еще на метр. Борода рыжая лопатой торчит, и тоже ребятки серьезные, на себе мешки с полтелеги оружия тащат. Как там говорила Алиса? Чем дальше в лес , тем страньше люди. А может, и не так. Но все равно странно вокруг.

Головой верчу. Удивительно все. Девушек оглядываю, во что здесь одеваются, на прически их. На меня, конечно, в венке и с синяком желтым посматривают с удивлением, но без агрессии, больше с жалостью, скажу даже.

Прикинула, что покупать надо будет. Ну, во-первых, платье, во-вторых, юбок пару, блуз, кофту теплую и плащ. И самое главное— ботинки человеческие на мой размер, а не на великана. Надоело мхом постоянно набивать.

Зашла я на одежные ряды. Поторговалась, купила все, ношеное, конечно, но более менее крепкое, в узел завязала. По продуктовым рядам носом поводила. Денежка кой-какая оставалась. Решила еще прикупить что-нибудь для бистрового дела своего. Сахару взяла кулечек— это для себя любимой. Кастрюлю еще одну приобрела и чайник взамен смытого исправленной рекой.

По травяным рядам прошлась. Поохала над ценой травок разных, из Чернозонья привезенных, с магическими, так сказать, эффектами.

А для бизнеса мяса вяленого полосками купила и каравай хлебный. Присмотрелась в овощном ряду к шарикам жёлтым. Потрогала, понюхала, с кулак мужика всего.

—Как называется? – спрашиваю бабульку, что ими торгует.

— Тиковки, — шепелявит,— связкой подвешивают для красоты в домах.

—А внутрь их потреблять можно? Не отравишься?

— Ну, только если в голодные времена, больно уж жёсткие. Бери, доча, у меня они как на подбор, одинаковые, гладенькие.

Конечно, и купила я их. Связали мы их с бабулькой за хвостики. Я через одно плечо их перекинула, как коромысло. Чайник с кастрюлей, повязанный, через другое. В руках узел. И всё. Денег нет—пора до Кряквы.

Прохожу мимо трактира. А оттуда мужчина вывалился и врезался прямо в меня. Тиквы мои и покатились. Я тюк с одеждой положила, давай плоды рассыпавшиеся собирать, а этот безглазый давай ругаться пьяным голосом.

Вот тут я и похолодела. Голос узнала. Это же тот самый мужик, что меня в лесу лапал тогда. А сволочь эту, видно, понесло, он меня схватил за плечо и к себе развернул. Видимо, не сильно пьяный оказался сейчас—узнал. Это им луна в спину била, а меня тогда хорошо осветила.

Как взвизгнет этот:

—Ты?

И второй рукой за горло.

Одежда изысканная, дорогая. Морда холёная, смазливая, ненавистью перекошенная. Губы тонкие кривятся, глаза голубые молниями мечут.

— Из-за тебя, сука, — змеёй на ухо зашептал, — меня из отряда выкинули. Сейчас отработаешь по полной программе и потащил в закоулок за таверной этой. Зачем я только мимо неё потащилась.

Я руками его пальцы отдираю от горла. Слёзы льются, а сделать ничего не могу. А тот татуировку мою заметил на руке и, обдавая меня перегаром, шипит радостно:

— А, так у меня право первой ночи будет.

— Какая первая ночь, о чём ты, скотина?— думаю. Попробовала ногами дрыгать. Саданула ему по голени с размаху.

Он заорал. Меня на землю кинул сначала, потом за грудки одной рукой схватил и кулак занёс, чтоб во второй глаз, тот что ещё неподбитый, ударить. Для симметрии, видимо, решил подправить. Я зажмурилась.

Тут басы раздались возмущенно:

— Не трогай человечку.

Потом еще один басок присоединился:

— И вообще, самок бить нельзя.

Причем на последнем слове этот кто-то дал петуха.

И я, и обидчик мой даже повернулись посмотреть на вьюношу с ломающимся голосом.

Смотрю, орки стоят, здоровые, человек пять, с топорами и мешком. Только морды с детским выражением. Я, воспользовавшись заминкой, вывернулась, да за спины их юрк. А парни эти зеленые обидчика моего оттерли, за меня значит заступились.

Насильник мой несостоявшийся, стоит на меня глазами зыркает, ноздри свои аристократические раздувает:

— Встретимся еще, девка, — шипит,— земля узкая.

Но на орков не лезет. Струсил, значит. И обратно в трактир вернулся.

Откашлялась я, поклонилась спасителям:

— Спасибо, ребята. Выручили.

Орки мне тыквы мои собрали, на плечо повесили, на другое кастрюлю с чайником, узел в руки сунули. И пошла я вприпрыжку к выходу из городка этого негостеприимного.

Выдохнула только, когда к своим через кусты пролезла. А мальчики мои меня уже потеряли, сидят с Кряквой план прорабатывают, как меня искать. Увидели мое лицо заплаканное, пристали, конечно, с расспросами. Рассказать пришлось мне и про происшествие в лесу, и сегодняшнюю встречу.

Умертвие вздохнуло:

— И через нашу деревню разные аристократы проезжали. Девки после некоторых в сараях ревели, — потом, задумавшись, спросил.— Что ты говоришь, спасителю своему в лесу сунула?

— Кольцо своё, — хлюпнула я носом.

— А потом у тебя вязь на запястье и появилась? — то ли спросил, то ли сам себе подтвердил мертвый кот.

Я насторожилась:

— Я что-то сделала не так?

Ляшка тоже вопросительно глянул на Пятнаша.

— Когда кто-то дарит противоположному полу кольцо, значит жениться хочет. А если тот, кто принял, на землю сразу не бросил—значит, согласен на такое дело.

У меня аж сердце забилось пташкой в клетке.

—И потом у них помолвочная вязь на запястье возникает. Через полгода брачной становится.

Кот замолчал, как помер.

— Иии?— не выдержал Ляшка.

—Ну а потом, если не переспят, через полгода браслет пропадет, и можно снова жениться,— закончило умертвие,—или еще можно подойти и попросить обратно колечко свое, таким образом расторгнув помолвку.

—Фух, — выдохнул лягух,— напугал. Беги, Анжейка, быстрей жениха своего ищи и кольцо назад проси. Ишь, выдумала за рубаху да за сапоги ношенные золотом расплачиваться.

Я грустно хлюпнула:

— Я бы рада, но там так темно было— не разглядела я его. Этого-то,— кивнула я в сторону города, — только по голосу визгливому и опознала. А жениха, боюсь, даже и по нему не узнаю.

И раздались у меня в ушах переливания колокольчиков.