Какая девушка там мяукает? Что ты несешь, Анжейка? Ты единственная дама, не считая Крякву, на все Чернозонье. Бегом обратно. Ляшка с Кряквой собираются вглубь лезть, тоже крики слышат.

—Стоять,—кричу,—Зазывала это. Погань болотная. Мальчишки где?

Ляшка лапой в кусты ткнул. Я туда. А эти уже в болото полезли. И не слушаются, главное, меня, отмахиваются. Орки говорят, там стонут, помощи просят. Я палку какую-то схватила и давай их по башкам бить, вразумлять. Насилу вернула, и побежали мы что есть мочи к Тихому озеру. Только громко мы, видать, бежали. Еще берег далеко, а лай до нас донесся. Остановились как вкопанные. Что делать? Там зазывала, здесь собаки чернозонные.

Смотрю в тоске на озеро. Про него то я и забыла расспросить. Кто около знаю, а кто на глубине водится? Выплывет чудо-юдо рыба кит и проглотит как той сказке нас с избушкой.

Я оглядела небольшое блюдце воды. Ни одной птицы на нем. На другой стороне оно примыкало как раз к тем самым скалам собачьим, видимо из песчаника, сплошь покрытые черными дырами. Из которых тонкими струйками, как фарш из мясорубки вытекали остатки стаи. Грамотно берут озеро в клещи. Но делать нечего.

— В Крякву лезем,— решила я за всех. – Здесь точно сожрут. И в воду.

Набились мы в избенку нашу как сельди в бочке.

Крякушка лапой воду потрогала. Потом осторожно вступила. Стоило ей отплыть на метров пять от берега, он заполнился стаей худых черных существ с гиеноподобными мордами. Кто-то запрокинул морду кверху и завыл. Самый голодный видимо бросился к воде, шагнул в нее и сделав пару шагов вернулся на берег, злобно затявкав. Ох. Может и зря мы сюда сунулись? Я вышла на крыльцо и взглянула вглубь. Вода была льдистоголубого цвета.

Кряква усердно работая лапами отплыла метров на двадцать, как вдруг ее затрясло мелкой дрожью. Что за беда? Замерзла что ли?

Я легла на крыльцо и опустила руку воду, сразу выдернув. Я не знаю как такое было возможно, но ощущение что я опустила руку в жидкий лед.

Вот блин! Я быстро окинула избушку изнутри:

— ребята все к противоположной от двери стене ! Уперлись в нее спинами! Кряква, роняйся на нее, чтоб дверь вверху была и ноги задирай! Только роза пусть на крыльцо побеги сдвинет.

Избушка послушалась. Шипастые лианы с огурцами змеями сползлись к торцовой стороне. При этом плотно обвили горшки с рассадой—умнички какие, а я вот про это не подумала.

—Пусть горшки наклонят, чтоб земля не проспалась. Мальчики , ведро с рыбами в руки и кастрюлю с питьевой водой тоже, чтоб не разлить. Все что может упасть – к стене переставьте! На счет три толкайте. Раз, два, три.

И Кряква, забарабанив лапами откинулась на бок. Я заглянула внутрь. Стена, около которой стояла кровать, стала полом. Пять орков лежали на спине, удерживая в руках ведро с рыбами и кастрюлю с водой. Озерная вода, слава Богу, ни до окна, ни до трубы не доставала. Лапки Кряквы торчали над поверхностью. Вскоре избушка согрелась и перестала дрожать.

А солнце медленно стало ползти к горизонту. Чернозонные собаки разлеглись на берегу подставив розовые брюшки теплым уходящим лучам. Курорт себе устроили, заразы.

— Пошли вон!— крикнула я им—Домой идите. Мы не вкусные.

Но они ответили мне долгим протестующим воем, доказывая обратное. Вот задница. Ночевать точно здесь придется. Может утром надоест им нас выслеживать и уйдут? Главное сделать вид что нас нет. Вымерли. Под водой уплыли. Кстати про уплыть. Кряква с помощью орков смогла улечься на бок, но глядя на ее красные лапки, не касающиеся воды, я поняла, что подняться она не сможет. Значит и грести никак. Мы будем дрейфовать здесь веки вечные, если ветер не подгонит нас к какому-нибудь берегу. А там… Там тарам—там.

Ладно, я подумаю об этом позже. Семейку мою надо накормить. Мальчики подняли и поставили стол и я аккуратно спустилась к ним. Во-первых, у меня блины фаршированные имеются. Потом…Потрогала осторожно печку. Горячая. На боку тоже можно варить.

И что у нас еще имеется? Картофанка с полмешка. Семок мешок. И кастрюля чистой воды. Пить из озера стремновато. Тем более что туда в туалет придется ходить. Вздохнула. На сутки, а то и двое нам хватит.

Приготовила обедо- ужин. Накормила напоила Ляшку с орками. Рыбам кистеперым опять корень скормила. Больше нету. Пятнаш поначалу вылез наверх, но потом быстренько спустился.

Собаки заметив кота, разом взвыли и заметались по берегу. Вот что значит инстинкты.

Часть картофанки оставила на утро. Сидим. В окошко смотрим. Семки щелкаем. Стемнело. Я вылезла через дверь в нынешнем потолке, Ляшка и Пятнашка со мной. Мальчишки улеглись внутри и громко захрапели. Солдат спит—служба идет. А у меня ни в одном глазу.

Над нами звезды сверкают. Тени какие-тов небе мечутся. Одна над нами стала кружится, но Кряква выстрелила в нее из бешенного огурца , та даже в воду свалилась, и естественно не выплыла. На озере ни ветерка. Поверхность как зеркало. Ощущение что черное мерцающее небо и над тобой и под. В космосе зависли. Собаки глазками красными на берегу отсвечивают. Воют потихоньку—атмосферу создают романтическую.

Сижу. Час сижу, два сижу. Делать нечего. Скучно. Тут колокольца в ушах заиграли.

Дед, блин! Ты это специально? Типа вот тебе Анжейка выходной, о котором сама просила.

У меня уже даже ругательства на этот момент кончились в голове.

Восьмое письмо Деду Морозу. В голове формулирую, а сама над собой угораю. Сидит в лете— письма новогодние составляет.

« Здравствуй, Дедушка. Вот что у тебя все наперекосяк как-то. Ладно, смирилась я с котиком. Согласна—умертвие с обостренном нюхом в моем положение – это лучше чем просто кот. Даже избушку приняла. Передвижной дом на колесах. Хоть и без удобств.

Но с выходным ты переборщил. Или ты еще и на собак работаешь? Я сижу леностью маюсь— жирок нарабатываю. А ты и мне угодил с выходным и собачкам завтра достойный обед обеспечишь? Я к тебе всей душой, а ты… Вот даже не знаю—твоя или не твоя Анжи.»

Псы точно не собирались оставить нас в покое. Количество горящих красным огоньков на берегу уменьшалось периодически, но не исчезало совсем. Надо завтра что-то придумать. И под убаюкивающий молодецкий орочий храп, я сама уснула, в обнимку с Ляшкой да Пятнашкой.

Когда солнце тронуло мое лицо первым лучиком, я сразу проснулась. И выругалась. Дед все таки вел двойную игру. И нашим и вашим. Ни одна собака с берега не ушла. Хотя может конечно и ушла, но их было столько, что одной больше—одной меньше погоду нам не улучшит. И ветра опять нет. Иначе можно было бы о в виде паруса присобачить, например мое одеяло.

Внизу мальчишки зашевелились. Спустилась. Им до ветра видимо надо будет сходить. А я поставила подогреваться на печь наш завтрак.

Поели. Сидим. Час сидим. Два. Три. Ничего не меняется. Солнце в небе летает. Кряква ноги загорает. Псы по берегу бегают.

А дальше что? Ну день мы еще посидим здесь, ну два. Может за это время собакам надоест стеречь такую неуступчивую добычу?

Тут гавноедки опять в ведре затрепыхались. Опять оголодали? Заглянула в ведро, а они скопом на мелкую товарку набросились. И корень кончился. Свою еду кинуть? Жаба задушит, и своя и в виде белого лягуха. А мелкую прямо жалко стало. Сожрут же. Та выпрыгивать из ведра начала, спасаясь от прожорливых соседок. В одном из своих прыжков выпала на пол и стала жалобно дергаться. Я ее в руки схватила. Думаю, сейчас в горшок отсажу какой. А у нее хоп-- аура красной стала.

Я ее держу в руках и сама с собой разговариваю:

— Не поняла. А на что ты внутреннюю суть исправить захотела?

Оказывается это тоже так работает. Когда ты в руках жаждущего на исправление держишь, и слова «исправить» даже просто всуе используешь. Хоть пальцем дотронулся, слово тайное употребил, не зависимо от контекста. Рыбка в моих руках заискрившись, разрослась раз в пять и сменила плавники на лапы. Гавноедка превратилась в ту самую особь, которая когда то в конце Девонского периода выползла из окияна на сушу.