Заинтересованные физиономии уставились на меня с вопросом в глазах.

—Я блюдо приготовлю, как семечки—попкорн называется, сладкий и соленый, и лимонада побольше. Вы его в кулечки насыпать будете и продавать зрителям. Поделим прибыль на три части: одна мне, одна ярлу вашему—кивнула я на Ляшку,— а третья вам для личного пользования. С лимонадом тоже самое. Но побегать придется. Договоритесь, кто хочет—руку поднимает, и вы подходите за заказом. Поэтому лавки с проходом оставляйте широким.

Кружки только после каждого тщательно мойте . Сделайте пять секторов, и разделите между собой.

Как вдохновились мои орки. Сбегали к Гайше да Дайше, объявили им мою добрую волю. Лягух приосанился, бровями подвигал, говорит:

—Это ты, Анжейка, хорошо придумала. Ничто так не стимулирует выступающего, как звон монет. Можно еще ящичек поставить с надписью «на театру».

Я хмыкнув, подхватила корзинки и помчалась к заждавшейся в купальне Вальше. Отправив подругу расслабляться в горячей водичке, проверила раненых, которые уже собирались выписываться и тяжело вздохнув отправилась к станку, на кухню то бишь. Начинила хлеба, приготовила еще блюдо из мякиша с мясом. Засунула все в печь.

Пришло время попкорна. Где же мешки с кукурузой? А вот они, около стеночки притулились. На запахи в неплотно прикрытую дверь робко заглянула морда Побирушки и тихо курлыкнула.

У меня остались не поместившиеся в хлеб голубцы, и я, вывалив остатки в миску, поставила ее около стола:

—Ну, заходи раз пришла.

Гибрид рыбы с ящерицей пулей проскочила до угощения и стала шустро поедать, как будто это чудо магическое три дня голодом морили. Проглотка какая. А что это у тебя на спине?

Я нагнулась над Побирушкой. В районе лопаток появились два небольших бугорка. Хмм. Ладно, подумаем об этом завтра, а сейчас кукуруза.

Взяла один початок, счистила с него зерна, выбросила в открытое окно шелуху. Поставила на печь сковороду, смазав маслом , которое снова надо будет скоро выжимать, и подождала, пока она накалится. Потом насыпав на нее будущий попкорн, накрыла тяжелой крышкой.

И раздался через какое-то время страшный треск. Такой, что крышка стала подпрыгивать, а Побирушка рванула вон, несмотря на раздувшийся животик.

В дверь заглянули напрягшиеся раненые, а в окошко все остальные.

—Новое блюдо мастрячу,—успокоила я всех.

Одну партию посыпала сахаром, а вторую солью. И на двух тарелках отправилась жаждущим продегустировать.

Поставила на стол и первая взяла с каждого блюда по две штучки. Вкуснота получилась. Подтянулся народ. Подбежали даже измазанный краской Гайша и вспотевший от тяжелого труда Дайша. Мнения разделились на два лагеря. Кто-то ратовал за соленый, кому-то зашел сладкий. Но понравился попкорн всем. С трудом отстояла последние попкоринки Вальше на пробу.

Та с обмотанной полотенцем головой заявила, что сладкий вкуснее. Попробовшие будущий объект торговли орчата с Ляшкой аж засветились от радости, поняв, сколько они могут заработать.

А Гайша позвал принимать работу.

У орка был явный талант. Небо в стиле Ван Гога покрывало потолок, стены и внутреннюю часть двери. Я замерла, осматривая туалетный шедевр .

—Гайша, очень красиво. Давай тебе холсты купим и краски. Картины нарисуешь, в рамки вставим и в комнатах повесим. Даже сквозь зеленую кожу было видно, что орк зарделся от похвалы.

—Не по-орочьи это. Мы ж того, топорами да мечами должны махать. Не поймут,—прошептал он, и плечи его опустились.

Я пристально посмотрела на него:

—А ты орков нарисуй героических. Увековечь их. И гномов, и людей, как они с чудовищами бьются.

Гайша вскинул голову, и в его глазах появилась плёнка слёз:

—Тогда одобрят?

Я кивнула:

—Только попробуют не одобрить. А кто вякать будет—отлучу не то что от двора, от ограды поганой метлой погоню.

Гайша сглотнул комок и радостно улыбнулся:

—Спасибо, Анжея.

Я обняла его за голову, и встав на цыпочки, расцеловала в измазанные краской зелёные щеки.

—Не за что. С тебя мой портрет. И ещё купальню в таком же стиле сделай. Кстати, из корней Чернозонных, тех, что светятся, кашицу сделай и на неси на стены, чтоб подсвечивали в нужных местах.

У Гайши глаза загорелись.

Народ, цокая языками, заглядывал в туалетно-галерейный комплекс.

Потом меня опять окликнули. Гномы. На носилках притащили того самого, что людосос на рынке порвал.

—Услышали мы, что ты раненых у себя держишь, вот решили нашего перетащить к тебе. Лучше у тебя, хозяйка, под приглядом, пока мы в Чернозонье ходим.

—Заносите болезного,— скомандовала я здоровякам, посторонившись. Когда звеня оружием и доспехами живые кубики положили новенького на топчан, он аж заскрипел. Не сломался бы от такой тяжести. Осмотрела раненого. Накормила вначале болезных моих, потом на ужин всех уже здоровых позвала.

Оторвала чуть ли не силком Гайшу от дизайнерского оформления купальни. Отправила всех руки мыть и стала накрывать на столы. Вначале своим всем наложила, с Вальшей и плотником Потемом, и тем, кто в гостевой остановился. Ну, той графом моим, арендованной. Опять в животе об образе его романтическом, бабочки залетали. Потом уже на продажу страждущим.

Слава Богу, хватило всем, даже осталось ещё. С учётом, что я заготовила на утро раненым и нам тормозок. Наконец-то ругаться не будут. Досталось даже гномам. Они подозрительно понюхали, потом самый грозный, с огромнейшей секирой за спиной и с красной аурой над головой, в сторону которой я специально не смотрела ( живёт с такой, ну и дальше пусть живёт), откусил кусок от начинённого ленивыми голубцами хлеба и, пожевав, зажмурился от удовольствия. Проглотил и пробасил:

—И второго вида ещё прикупим. Ещё б сюда травок пряных и в томатах вяленых потомить—с миской бы сожрал.

Гурман какой оказался, даром что вида боевого. Лицо, посеченное шрамами, с бородищей в косичку заплетенной, он широко улыбнулся:

— Люблю вкусно поесть. Но готовить с детства не дано— и он показал свои кисти рук. На обеих в место указательных и средних торчали обрубки—медведь пещерный откусил.— Но секирой это мне не мешает управляться. И хорошо!—он повернулся к своим. —Правда, братья?

—Да ты у нас лучший боец,—загромыхали басами гномы его хирда.

Пока ели, под всеми столами по очереди проносилось жалостливое курлы-курлы. Побирушка, старательно втянув разъевшиеся щеки, смотрела на посетителей из темноты подстолья огромными, мерцающими перламутром синими жалостливыми глазами. Это чудо-юдо, шатаясь якобы от недостатка жизненных сил и готовящееся упасть в обморок, артистически изображала из себя жертву голодного времени.

Ну, естественно, все, умиляясь и отрывая от сердца и от рта, кормили этого узника постоялого двора жирными кусочками. И когда я вякнула, что животина вообще-то кормленная, Побирушка так укоризненно на меня посмотрела, что я умолкла и больше не обращала внимания на это прожорливое, побирающееся существо.

Закончив с ужином, я убрала все со столов, забрала заработок за сегодня и пошла в Крякву.

—Ляватар, —окликнула я готовящегося к выступлению лягуха. Он прохаживался туда-сюда и что-то бубнил себе под нос.

Ляшка вопросительно глянул на меня.

—Бумагу и карандаши в избушку отнесли?

Тот кивнул и опять ушел в себя. Народ разбрелся в ожидании представления. Лавки были расставлены, и самые ушлые положили на них платочки, мешочки, дабы забить места. Вальша положила цветочки для себя и Потема и тоже отправилась в свою комнату отдохнуть.

А я расположилась в Крякве. Подсчитала выручку. Разделила листок на две части и написала над каждой “Доходы” и “Расходы”. Наверху написала “300 золотых” и обвела в рамочку. Потом посчитала. Подумала. Вздохнула и пригорюнилась. Как бы я ни изгалялась с постоялым двором и попкорном, ждала меня жопа. Большая белая или зеленая—не важно. Триста золотых я смогу заработать за месяц, если только что-то шибко дорогое припру. Слышала я краем уха, про цветочек Аленький шептались,—вот хоть его разыскивай и задорого всучивай королю, например. Ой, не надо про короля, листы о моем поиске так и висят на воротах. Не обращают внимания, конечно, на них, но я-то знаю, о ком в них речь.