— Мальчики,— говорю—сейчас за ними поплыву. Смотрите их сколько там. Потом вдруг вспомнила, что раненные про это болотце ни словом не обмолвились. Камень кинула. Ну он без звука влетел в воду. Тут бабочки Пятнашкины взгоношились, поднялись разом и над водой закружили.

Воздух стал рябить, как в плохом телевизоре и изображение исчезло. И сидит посреди проплешины лесной что-то типа жабы, размером с носорога, с антеннами на голове. Видно ими мираж запускала. Ртом зубастым на бабочек огрызается, а потом как языком стрельнула в одну. Та еле увернулась. Я как язык этот увидела—отмерла и бегом к нашим. Слышу сзади чпок- чпок. Дальняя родственица лягуха за нами прыгает и так резво.

Ору Ляшке:

— Разворачивайтесь и бегом обратно к Ущелью.

Тот вначале растерялся, а потом как увидел, кто за нами из леса прискакал, Крякву пришпорил и только подпрыгивает на кочках. Насилу оторвались. А красотка эта пупырчатая недовольно опять в лес уползла. Мне про эту гадость даже никто и не рассказывал.

— Ну чего делать будем,— спрашиваю.

— Чо то мне в ту сторону расхотелось идти—признался Ляшка,— а то как жениться полезет, а я даме отказать не могу.

Орки гулом поддержали такое решение своего вождя.

— Может тогда за Пряничной травой сходим?—предложила я—Пустыми возвращаться неохота, а ее продать можно.

Так и порешили. И пошли мы в сторону Ленивых холмов. Только не краем их пройти, как в тот раз, когда на озере Тихом среди живности лающей загорали, а прямо наверх подняться.

Пару раз конечно перетрусили, когда какие-то птицы больше на птеродактилей похожих нас в качестве обеда выбрали, но Кряква не сплоховала. Пристрелялась видимо. Из бешенных огурцов как из пулеметов по ним стрелять стала. Как ветром сдуло агрессоров. Я ее даже по стеночке погладила, похвалила нашу девочку.

Она прямо воодушевилась, дозором ходит, в небо окном посматривает, огурцами по сторонам водит. Бабочек кстати я гнать перестала, после того как они морок своими крыльями разогнали. Ну нравиться им над Пятнашкой виться— ну и пожалуйста.

Травы набрали мешка два. Завтра прямо с утра на рынок побегу. Корней набрали мыльных разноцветных. Возвращаемся довольные.

Не успели к проходу в ущелье подойти, смотрим отряд какой-то в нашу сторону движется. Остановились. Может помощь нужна? Я сумку медицинскую приготовила. А их и правда кто-то преследует. Твари какие-то очень на гиен похожие, тоже пятнистые, только с рогами и размером с теленка. Мальчишки топоры перехватили. Я за заначкой полезла. За огоньками, теми самыми, что среди пиявок добывались

Глядь, а это и люди и гномы, еще и раненных волокут на себе. Я огонек перехватила, наперерез побежала. А впереди тварь бежит крупнее всех. И рога у нее как у оленя ветвятся, ну я в нее как огонек и швыранула.

Жар до меня долетел . А визг какой был. До небес наверное долетел. С вожаком еще трех тварей захватило. Катаются они по земле, а огонь магический не сбить им. Те зверюги, что сзади — остановились, мяться стали. Я быстрее к стражам. Смотрю, а там мои старые знакомые имеются. А то гном, у кого пальцы откусаны, ну тот что с алой аурой лежит белый совсем, еле дышит, а по щекам кровавые слезы льются. Мне аж поплохело от увиденного.

— Что с ним спрашиваю?

— Кончается—прерывисто дыша ответили гномы.—В ловушку попал магическую, какая жизненные силы из людей да животных тянет. Когда кровавые слезы проливаться начинают—все, счет на мгновения идет.

Ох ты, охохонюшка. Что делать?

Смотрю я на гномов:

— Магичка я. Спасти могу его, но переродится он. А в кого не знаю. Магия у меня такая непонятная. Вон она—кивнула я на Крякву,— хижиной была полуразрушенной. А кот мой— помершим совсем.

Гномы молчат, а раненный хрипеть уже начал.

Тут его товарищи опомнились:

— Магичь, что будет то будет!

Положила я на мужчину руки и говорю:

— Исправься.

Сама молюсь в душе чтоб в тварь какую не превратился.

Заискрился гном. Потом закашлялся. Сел. Слезы кровавые отросшими пальцами вытер.

И тут колокольца в ушах заиграли. Я напряглась. Дедушка, ты это о чем? Я же ничего не загадывала. Давай в голове все желания свои прокручивать, что по неосторожности загадала. Ноль. Ничего не понимаю.

А гном сидит озирается. А тут гиены эти решили все таки на нас кинутся. Гномы воодушевились, что брат их живой и неизменный стал, в бой ринулись с хеканьем. Тот тоже вскочил , секиру свою подхватил, занес ее как косу, потом опустил. Над головой занес и хекнул как сотоварищи, чуть себе по ноге не саданул. Как пику взял ее и на гиену побежал.

Удивились все и гномы и гиена. Поэтому и схлопотала в грудину. Все остальные хищники плюнули на такого неадеквата, развернулись и побежали. А гном мой измененный на друзей растерянно глядит:

— Братцы беда, разучился секиру в руках держать.

Гномы как от него да от меня шарахнулись. Будто я их тоже сокровенного для гнома умения лишу заодно или даже мужского достоинства. Очень уж сильный ужас в глазах читался, на меня насуплено посматривают. А что я? Я развела руками. Ну предупреждала же.

— Может ты другим каким оружием владеть можешь?—сунули они ему в руки пику. Ноль. Топор. Так он чуть им бошки не отрубил махаючи. Дали нож. Таки и вот оно. Виртуоз любитель. Он как начал им промеж пальцев вертеть. Потом в мешок свой залез. Краюху хлеба вытащил и кусок мяса, и тут же на валуне придорожном, треугольничками их нарезал, и все один к одному. Бутербродиками сложил. Пряничную травку у меня унюхал, попросил чуть. Нарезал ее меленько и сверху бутербродиков накрошил. Стоит светится аж.

— Угощайтесь.

Попробовали мы. В самом деле было вкусно. Но хирдом ходить с этим умением у него вряд ли получится.

Отправились мы большой толпой до двора моего. Шли молча. На меня стражи косятся, я в землю смотрю, типа неодобрительных взглядов не вижу. Письмецо в уме катаю, маразматику старому, на Север дальний.

« Дедушка, я вообще то здесь прижилась вроде. Ты пошто, меня подставляешь так, а? Меня же не поймут здесь с такими чудесами. Я понимаю, ты как лучше хотел. И понимаю в качестве кого ты мне этого гнома мне подсовываешь.» И тут я взвыла в душе: « Но елки новогодние, я кого хотела? Женщину работящую чистоплотную в повары, а не громилу с пудовыми кулаками! Меня теперь по широкой дуге обходить будут, так как я прилюдно лучшего воина в повариху бабариху превратила. Да чтоб я еще раз у тебя что-нибудь попросила! Ну тебя! Вот совсем не твоя Анжи.»

В таком мрачном расположении духа дошли мы до двора моего. А там народу совсем не мало. Ну естественно те с кем пришла—поделиться решили о случившемся. Это только в сказках, что мужики не как бабы лишнего не скажут. Здешние, так как развлечений кроме как мечом помахать нету—все перескажут и в лицах покажут.

И погонят меня потом отсюда во избежании. Ох и грусть со злостью на меня свалилась, пойду думаю—перекушу что-нибудь, проблемы заем.

Чувствуя мой настрой, избушка на цыпочках прошмыгнула в свой уголок, огурцами завесилась, умертвие с бабочками на дальний лужок сбег. Ляшка орков забрал—решил их маршировать учить, подальше отсюда. Побирушка вылезла из кухни, закурлыкала по началу, потом поняла, что если и дадут ей что-нибудь, то только по хребту палкой и улизнула к раненным. Они выглянули, но увидев мое наигрознейшее лицо, закрыли дверь и приперли еще чем-то изнутри. А я зашла на кухню, села за стол. Щеку рукой подперла и взгрустнула, хлебушка корочку жую.

Тут топот копыт, быстрые шаги и дверь распахнулась, а там граф стоит, и как давай на меня ругаться. Да что я неугомонная, и в Чернозонье я за каким то лешим одна таскаюсь и вляпываюсь во все тяжкие. И он все дела свои забросил, только девицу непутевою ищет и спасает.

А я как расплачусь. Он и растерялся. Обнял меня, а я в его рубаху слезы лью:

— Не любит меня никто. А кто любит так и разлюбит скоро. Потому как магичка я с дурацкой магией. И я это тогда ручеек в реку превратила, и она деревни снесла. И хижине разбойничьей ноги утиные наколдовала и кота дохлого умертвием подняла. А Побирушка—это рыбка гавноедка на самом деле. И гнома я только от смерти спасти хотела, а получилось что воинского умения лишила и в повара превратила.