В какой-то момент наступила темнота, и мы сбились с пути, просто не представляли, в какую сторону двигаться. Часть были верховыми, часть пешком. Те, кто на лошадях, разведчиками метались по Чернозонью. В какой-то момент вообще растерялись — не знали, в какую сторону идти, пока свет не увидели далеко. Туда и кинулись.

А там Анжея сидит на входе в пещеру с кристаллом в руках, только светится он уже не как защитник, а как вытягиватель жизни. Налетели на дряней иномирных, отогнали в сторону. Хозяин со своей сворой за холм отошли. А там горит тоже что-то, но плевать.

Вначале невеста! Подбежал к Анжее, а она сидит на камень смотрит белый. Не слышит ничего. Зову ее, умоляю кристалл бросить, а она как окаменела.

На колени встал перед куполом:

— Анжея, ответь мне, пожалуйста, посмотри на меня, девочка моя. Не смогу я без тебя. Услышь меня!

И я ударил кулаками по камню, разбивая их в кровь.

Она как услышала, голову поднимает, ко мне лицо поворачивает, а в глазах слезы кровавые стоят. Если прольются по щекам— всё! Умрёт.

— Анжея, брось камень на землю! –и уже шепотом от бессилия: — Прошу тебя, любимая.

Вот только тогда она кристалл и выпустила. И заваливаться начала. Я подбежал, подхватил её. Еле дышит. Артефакт лечебный вытащил, на грудь положил. Дыхание выровнялось. Выдохнул. Приказал трём своим отвезти её в город. Посадил сам на коня её к Вьюге. В след посмотрел, собрал всех и на тварей пошли. И шеврон отрабатывать и долг перед людьми выполнять. Пора тварям на свои небеса отправляться.

Анжи.

Когда я открыла глаза, то увидела над собой балдахин. Розовый с белыми цветами. Последнее, что я помнила—кристалл в руках и голос моего графа издалека. Что-то говорил мне. Что-то важное. Может, послышалось?

Повернула голову в одну сторону, в другую. Рядом с кроватью дремала женщина в летах, в простой одежде. Служанка, что ли.

— Где я? –тихо просипела я.

Женщина проснулась, растерянно захлопала глазками, уставившись на меня, потом заголосила:

— Очнулась, госпожа Вальша, очнулась наша Анжеюшка!

Прибежала Вальша, давай меня обнимать. Ляшка прискакал. На кровать запрыгнул, ругаться стал:

— Вот, Анжейка, не на минуту тебя нельзя оставить без присмотра—вечно во что-то вляпаешься. Вот и сейчас чуть не померла.

А я ему шепчу:

— Я тебя тоже люблю. Крякушка к окну открытому прискакала, крякает что-то радостное. Мальчишки орки мои ввалились и Гимли с ними, сразу места как-то мало стало. Даже Побирушка прилетела и плюхнулась мне на живот с размаху. Килограмм двадцать стала весить, зараза. И поняла я –подниматься мне надо.

— Ох, Анжейка, как мы за тебя переживали, всем городом. Ты же пять дней в беспамятстве валялась. Три лечебных артефакта тебе сменили. Граф твой по десять раз на дню прибегал. Сегодня, правда, в Чернозонье опять умчался, собак рогатых опять стаю нашли.

Она еще что-то рассказывала, вытирая слезы, а я смотрела счастливо на моих. Потом резко поднялась:

— А Пятнашка как?

— Жив твой Пятнашка, если это можно назвать жизнью после смерти,—пробурчал Лягух.—На дерево от псов забрался и орал потом сутки там—слезть не мог. Говорят, столько левитирующих камней положили, чтоб его спустить с верхушки—озолотиться можно было.

Он под деревом недавно сидел, с бабочками своими, сейчас тоже прибежит. И в самом деле, через минуты три ввалилось умертвие. Я потрепала его по пушистой голове. Потом вспомнила про “озолотиться”.

— А число-то сегодня какое?

Число было то самое. Сокровенное. Когда мне нужно было налог нести.

— А двор-то наш как, постоялый?—спросила я.

Двора больше не было. На камушки мелкие разнесли вместе с купальней, но рыбки космические живые так и плавают в выгребной яме. Только оголодали—не кормит их теперь никто.

Я вздохнула. Вот так всегда, строишь, строишь, душу вкладываешь и в жизнь и в дом, а потом хоп—и нет ничего. Но что делать. Поднимаешься и опять с нуля начинаешь. Хоть жить есть где и с кем, главное. Вот они, други мои верные, и плечо подставят, и на живот плюхнутся с размаху.

Хотя обидно, вот честное слово, обидно. Двора нет уже, а налог есть. И попробуй его не заплати. Пойду, думаю, схожу, отдам что есть. Поплачусь. Может, как магу-исправителю простят, или скостят, или на худой конец отодвинут срок. Потом про деревни смытые вспомнила. Не—про мага-исправителя молчать надо, а то ещё ущерб заставят платить.

Села на кровати.

— Ты куда это?—грозно спросила Вальша.

— В налоговую,—вздохнула я,—сдаваться. Правда, денег нет—пишется одним словом.

— Я с тобой, – увязался за мной Ляшка. – В яму, так в яму. Ты мой крест, который я до конца своей жизни тащить буду теперь.

— Я тоже с вами, —мяукнул Пятнаш,— мне какая разница, где после смерти обитать.

Тут и орки мои запыхтели, как же без них? Так хоть в картишки с кем будет подуться. Опять же, Ляшкины истории послушать.

Гимли забурчал, что исправленный он только нам нужен. Не понимает еще народ высоких кулинарных материй. Не доросли ещё, стало быть. А Кряква тоже набивается, типа с комфортом будем сидеть все вместе, в ней и в яме. Огурцами питаться можно и в охранников злых плеваться.

Вальша с каким-то мешочком к нам на улице присоединилась. Идем, здороваемся со всеми. За нами хвост выстраивается. Пришли.

На стук мелкий клерк вышел. Обозрел нас. Вызвал главного. Того самого старикашку, что ко мне на двор выезжал. Слуга с подносом вышел, видимо, деньги принимать. С ним и главный по налогам.

Объясняю ему вежливо— так и так , нет больше ни двора, ни имущества. Может, скидку сделаете? Или на рассрочку хоть рассчитывать можно? А он ни в какую. Земля все равно за мной числится — плати. Закон суров , но он закон. Высыпайте всё, что у вас есть. Я кошелечек свой тощенький вытащила, ему в ладошку высыпала. Думаю, может, пожалеет? Не. Он стражников позвал:

— Эту, говорит, забрать и в яму

Рядом мои встали, и Кряква тоже топчется. Старикашка даже глазом не моргнул:

— Выбери, говорит, яму пошире тогда,—и спускай задержанных.

Вальша подошла.

— Анжейка, ты же меня доставленными письмами спасла, можно сказать, от необдуманных поступков. Если б не ты—вышла бы я замуж за первого встречного- поперечного, чтобы жениха своего забыть. И мучилась бы потом всю жизнь. И от домогательств грязных защитила. Не позволю тебе в яму садиться. Вот—все мои сбережения, — и из своего кошелька вывалила наличность на поднос.

Налоговик посчитал. Мало, говорит. И потянулся народ .И горожане, и стражи, и люди, и орки, и гномы.

—Мальцов наших под крыло забрала, лелеяла, опекала, уму-разуму учила—почти оркой стала. Разве же мы встанем в стороне?—и кидали зеленые стражи на поднос золотые.

—Раненых жалела, лечила бесплатно. И наши бери,.—подходили люди.

—А как орки её с избушкой в город их на себе волокли! Мы тоже не забудем. Вот—зазвенели очередные монеты.

—Братьев гномов наших спасала. Ну да, превратила одного в повара, но не со зла же. Вот и наши забирайте деньги, —басили гномы.

Бабулька подошла, денежку на поднос положила и прошамкала:

— За сыночка моего. Он в пещере той раненый лежал, в которую ты чудище не пустила.

Тут торговка семечками подошла :

—А лягух какие представления нам устраивал! И в космосе с ним побывали, и кольцо всевластия как рядом несли. Не дадим такой звезде в яме сидеть.

Каждый что-то на поднос кидал и что-то хорошее говорил. Долго выкуп вносили. Выкупили нас всем городом. Ляшка даже слезу пустил растроганную.

— Видишь, —шепчет, —как меня любят. Не хотят меня даже в яму отпускать.

Я по голове погладила звезду нашу. Тут граф мой прискакал:

— Золота привез за Анжею.

А этот налоговый старикашка говорит:

— Уплачено уже. Штраф только висит на ней за оскорбление аристократов.

Ворон заплатил его. Потом говорит:

— Тогда праздник давайте устроим на эти деньги. Радость у меня. Девушка, которая мне очень нравится, выздоровела.