Анжела шла по знакомой дороге и вдыхала морозный воздух. С неба уже летели первые снежинки, еще совсем невесомые. Они порознь ложились на темную ткань пуховика Анжелы, и каждая звездочка была отчетливо видна, уникальна и прекрасна. Но небо хмурилось. Оно готовилось выпустить вслед первым снежным разведчикам многомиллионный десант. И крыши города обреченно сникали в ожидании атаки.

Анжела шла в родной дом к дорогим и близким ей людям.

Там ждала ее улыбчивая и бодрящаяся тетя Женя. Она сама вызвалась поселиться у сестры, чтобы ухаживать за ней, когда Анжела заговорила о том, не съехаться ли ей с Виктором.

— Тебе надо семью строить, Желечка, — мягко сказала она. — А о Тонечке я позабочусь. В детстве после смерти родителей о ней заботилась и сейчас смогу.

Долго обсуждали, как финансово решить вопрос. У матери были накопления, да и Анжела хорошо тогда зарабатывала. Тетя Женя тоже не нуждалась. Так что деньги на сиделку и лекарства нашлись. Когда Анжела оказалась в зависимом от Виктора положении и со стыдом призналась в этом тете, та отнеслась с пониманием.

— Ничего, Желечка, думаю, что все будет хорошо.

— Ты самая лучшая, тетя Женя, — плакала тогда Анжела, обнимая ее.

Возможно, сейчас тети нет дома, размышляла девушка, шагая по заснеженной улице между высокими сугробами. С мамой сидит сиделка, давая старшей сестре отдохнуть от ноши, подышать воздухом или просто развеяться.

— Желечка, — тихо сказала мама в один из тех редких дней, когда рассудок возвращался к ней, — я не хочу быть обузой ни тебе, ни Жене. Я могу жить и в пансионате.

— Ну что ты, мам! Мы тебя любим!

— Нет, послушай! Обещай мне, что вы сделаете это, если… когда… — тут мать запнулась и отвернулась.

Анжела едва смогла сдержать слезы и тоже отвернулась.

— Хорошо бы умереть в ясный майский день, — вдруг сказала мать, словно продолжая разговор. — Чтобы солнце сияло. А не под дождем. И кремируйте меня, Желя, слышишь? Не надо вот всех этих языческих плясок вокруг костей. Глупость это все!

И Анжела тогда, не выдержав, кинулась обнимать мать, и они обе долго рыдали.

Но такие дни ясности и трезвости мышления становились все реже и реже. Это была уже не мама, а скорее, похожая на нее женщина, которая не отличала Анжелу от сиделки.

Антонину Сергеевну не мучали боли, она лежала в привычной ей комфортной обстановке, в комнате, где пахло ранним утром свежей выпечкой — недалеко от их дома располагался хлебозавод, и по улице на рассвете плыл аромат ванили и сдобы. Она смотрела по телевизору старые советские фильмы, ела любимые сладости. Но это была лишь видимость родного человека.

Однажды Анжеле приснилась настоящая мать — молодая, энергичная, остроумная, чуть вредная. С которой в детстве они с увлечением обсуждали книги, сплетничали об одноклассниках. И мама отпускала язвительные и колкие замечания, а Анжела иногда на них обижалась, а порой потом восхищенно признавала — как же мама была права!

Анжеле снилось, что она сидит на кухне и рассказывает матери о Викторе.

— Я приглашу его к нам домой? — спрашивает она.

— Пригласи, Желечка, пригласи. Посмотрю, что там за лимон такой нарисовался у тебя, — улыбается мать.

И Анжела поражается во сне, как точно мама ухватила суть Виктора. Именно что лимон. Важный, как в книге про Чиполлино. И такой же кислый внутри. Так что даже зубы сводит.

Называть мужчин фруктами и овощами было их любимым занятием с детства. Даже еще до того, как Анжела прочитала книгу Джанни Родари. Мама тогда рассказывала о своем женихе, с которым рассталась.

— Я заболела аппендицитом. И попала в больницу уже с перитонитом. Операция была трудная. Долго лежала, восстанавливалась. А Женечка тогда как раз с мужем и детишками отдыхать уехала. Я когда в больницу попала, то без всего там оказалась. Начало девяностых. Телефонов тогда мобильных не было. Кормежка в больнице ужасная. Жене я не знаю, как позвонить — телефон их дома отдыха в квартире остался. Меня-то прямо с работы на Скорой привезли в больницу. Попросила соседку по палате позвонить жениху своему.

— Как звали его?

— После этого Апельсин, — улыбнулась мать, и Анжела засмеялась. — Заявился он только на четвертый день. Соседка ему целый список надиктовала, чего купить надо. Сама понимаешь, человеку разное в больнице нужно. Смотрю, идет. С пакетиком. А в пакетике — как сейчас помню — три апельсина. И все.

— Жесть!

— И лицо еще такое недовольное — от заседания в Думе, видимо, человека оторвали. И тут я вспомнила, как во время его болезни к нему каждый день приезжала домой с полными сумками еды. Вот тебе, дорогой, и первое, и второе, и десерт. Как ухаживала за ним.

— Ну тут ты и…

— Да. Этими тремя апельсинами я в него и запустила. Как сейчас помню: бежит к двери, а я в него их бросаю. Жаль, только один раз попала.

Анжела засмеялась.

— И как это у тебя шов только не разошелся.

— Не разошелся. Так что хорошенько думай, Желечка, когда решишь себе мужа выбирать. Не дай Бог такой Апельсин нарисуется.

А нарисовался Лимон, с грустью думала Анжела, шагая по улице.

Всегда, пока она шла по знакомой улице, где невысокие трехэтажные дома стояли между высоченными липами и тополями, ее сердце трогала надежда — а вдруг она придет, и ее встретит ее мама. Узнает, обрадуется, потащит пить чай. И они будут болтать и смеяться, как раньше. Но нет, как раньше уже ничего и никогда не будет. Ни-ког-да.

И однажды, увы, Анжеле и тете Жене все же придется пойти на крайние меры — отправить маму в специализированное учреждение. Где за ней будет круглосуточный профессиональный уход. Вряд ли мама даже заметит эту перемену, оставаясь жить в своем мире. Но сейчас Антонина Сергеевна иногда приходила в себя, все реже и реже, но все же приходила. И вот ради этих моментов они с тетей Женей и старались. Трудно было даже вообразить себе, как, очнувшись, мама обнаружит себя среди чужих стен с незнакомыми чужими людьми. Да, она приходила в себя порой на день, иногда на час. И пусть это случалось все реже и реже, но ведь было же иногда!

Анжела преодолела последние метры до подъезда, поздоровалась с выходящей из него соседкой тетей Тамарой, которую знала с детства. Поднялась пешком на третий этаж.

Знакомая дверь со старым звонком, измазанным зеленой краской: весной в подъезде красили и поленились хорошенько замотать малярным скотчем их кнопку. За дверью знакомая трель — пили-пили-пили-пили! Шаги тетя Жени и ее бодрый голос:

— Иду, иду!

Дверь распахнулась. Тетя Женя радостно улыбнулась и укорила:

— Желечка! Что же ты без предупреждения? Я бы хоть «ушки» напекла!

— Ну какие «ушки»? — удивилась Анжела. — Ты что, тетя?

— Проходи, детка! Проходи!

Анжела торопливо сбросила пуховик и сапожки, настороженно прислушиваясь к тишине квартиры — какой сегодня ее встретит мать? Узнает ли?

— Ты по делу пришла? — проницательно спросила Евгения Сергеевна.

— Да, поговорить с тобой хотела, посоветоваться, — призналась Анжела. — Ну и с мамой, конечно, повидаться. Я же буквально вчера звонила и сказала, что скоро зайду.

— Как… с мамой? — отшатнулась от нее Евгения Сергеевна.

Анжела недоуменно взглянула в лицо тети, которое закаменело.

— Что с мамой?

Сердце сразу забилось в тревоге. Но почему? Если бы что-то случилось с мамой, тетя бы сразу позвонила, так ведь?

— Желечка! Ты в порядке? — продолжала спрашивать тетя, с испугом глядя на Анжелу.

— Тетя Женя! — прошептала девушка, и сама пугаясь. — Я не понимаю. С мамой что-то…

Лицо тети исказилось, а губы задрожали.

— Желечка, ты что, детка? Мама же умерла три года назад.

Секунду Анжела смотрела на тетю, а затем ринулась в комнату матери.

Книжный шкаф, распухший от книг. Широкий телевизор, стоящий на тумбочке. Вместо кровати диванчик. На вязаной салфеточке на комоде большая фотография матери в траурной рамке. Анжела застыла.