— Кадетский корпус? То есть ты…

— Да, мой отец погиб как раз во время войны с японцами, поэтому меня зачислили в кадетский корпус. Мама живет в Москве. Там же живет и моя старшая сестра.

— Понятно.

— Так вот. Я тогда гостил у друга здесь, в Елизаветинске…

Анжела уже даже не удивилась, узнав, что и название родного города, который переименовали в свое время в честь революционера, в этом мире осталось прежним.

— … И вот мы с ним пошли в магазин. А у Михаила собака была. Большой такой мастиф. Добродушный, но морда зверская. На вид. Пока он не начинал хвостом вилять и лезть целоваться к любому встречному. Мы Джека привязали к забору на улице, а сами внутрь пошли. И вот пока стояли в очереди, вдруг как хлынет ливень на улице. Прямо стеной. А мы как раз расплачивались. Поспешили, конечно. Вылетаем на улицу, а там ты стоишь. Я как сейчас помню. На тебе голубое платье было. Сумочка в руках белая и перчатки кружевные. Большой зеленый зонт. И ты этот зонт держишь над Джеком и собой. И на нас смотришь, улыбаешься. И даже собаки не испугалась. Вот такая ты у меня смелая. До сих пор эта картина у меня перед глазами стоит…

Голос мужа был мягким, мечтательным, в нем звучала улыбка. Анжела не поднимала головы от посуды, продолжая ее протирать вспененной губкой. В горле стоял ком. Тот Виктор никогда не делился с ней личным. Все его редкие признания, которые он, как кровавые комки, выплевывал в сердцах, всегда были о наболевшем. И никогда о чем-то приятном, никогда он не рассказывал об Анжеле и о своих чувствах к ней. Тогда ей казалось это не главным. Как она была не права.

— А что было потом? — осторожно нарушила девушка воцарившееся молчание.

— Михаил сразу сдался без боя, — усмехнулся Виктор. Он принял от Анжелы стопку вымытых тарелок и принялся их протирать. — Пошел с Джеком домой. Сказал потом, что я так смотрел, что он решил не рисковать жизнью и сразу сыграть отступление. А я тебя пошел провожать. И мы гуляли до позднего вечера. После ливня стало совсем свежо и хорошо. Мы с тобой в кафе сидели, в кино ходили. Я до дома тебя довел. А город я плохо знал. Выпросил у тебя номер телефона. Хотел записать, а ни клочка бумаги нет, ни ручки. И людей вокруг нет, поздно ведь уже.

— И что же ты сделал? — лукаво улыбнулась Анжела, снова не поворачивая головы к мужу и отмывая суповую миску. — Сдался?

Ей ужасно хотелось его подразнить, но она еще боялась: вдруг переступит черту? Она ведь совсем еще не знала этого Виктора. Начинала узнавать, как ей казалось, но все еще опасалась испортить завязавшуюся между ними симпатию.

— Офицеры не сдаются, мой ангел, — мягко сказал Виктор, принимая у жены миску. — Походил возле вашего дома, нашел бревнышко, камень с острым концом и начертил на коре цифры. Мать Михаила потом долго эту историю рассказывала. «Послала, — говорит, — в магазин двоих. Один пришел. Сам мокрый, а собака сухая. Второй вообще ночью явился. С бревном. И сказал строгим голосом его не трогать. Потому что, мол, на бревне секретная информация государственного значения. И спать завалился. И все домашние боялись к этому бревну даже подходить, не то что трогать его или убрать куда».

Анжела звонко засмеялась. Отдала последние чашки мужу, и тот, снова ловко вытерев их, убрал в сервант.

— Уже поздно, Жейли, — мягко сказал он. — Пора спать.

И от его слов у Анжелы екнуло в душе.

Муж показал Анжеле соседнюю комнату. Там на солидных изогнутых лапах стояла массивная чугунная ванна. Окошко, выходящее в сад, было плотно зашторено. От батареи разливалось тепло, и в маленькой комнатке было душновато. Пахло цветочным мылом, хозяйственным, чем-то еще, словно привычным и родным. А может, Анжела и в самом деле прожила здешнюю жизнь? Или проживала параллельно, например, во снах? Но просто забыла? Почему все в этом доме кажется ей знакомым?

И неужели она действительно останется здесь? Не сможет вернуться домой? Сердце сдавила тоска при мысли о маме и Варяше. Если Анжела перешла в этот мир, то что с тем миром? Кто-то заменил там Анжелу? Другая она? Или тот мир исчез навсегда? Нет-нет, только не это! Только не Варяша! Мысль о том, что другой мир мог схлопнуться, унеся с собой дорогих людей, была невыносима.

Анжела села на скамейку и разрыдалась, стараясь делать это по возможности тихо. Сердце разрывала боль. И мысль о невозможности ничего исправить и вернуть. И сказать кому-то, посоветоваться. Она же все равно не сможет объяснить этому мужу, о чем она плачет и по кому тоскует. Да он же и не виноват ни в чем!

Так она сидела долго, пока не отупела от слез. Виктор, словно понимая состояние жены, не беспокоил Анжелу. Когда горе немного притупилось, девушка разделась и приняла ванну. Помыла ее за собой. Надела ночную рубашку, которую захватила из спальни. Помедлила, положив руку на крючок. Потом, решившись, вышла.

— Иди сюда, Жейли! — позвал ее Виктор, и Анжела послушно пошла на голос.

Спальня освещалась лишь настольной лампой с прикроватной тумбы. Муж уже лежал под одеялом и читал книгу, которую тут же отложил, едва Анжела вошла и остановилась в растерянности на пороге.

М-да, незадача. Кровать была намного уже, чем та, к которой Анжела привыкла. Скорее полутораспальная, чем рассчитанная на двоих. Причем с одним одеялом.

Дома Анжела спала с мужем на большой кровати, каждый под своим одеялом. Что гораздо удобнее, чем под одним. Между ними всегда была граница, и Анжеле иногда казалось, что эта граница ширится с каждый днем, вырастая в ночной тиши. Порой она вслушивалась в дыхание Виктора, того Виктора, и прямо физически ощущала, как ненавидит его.

— Ложись, ангел мой! — снова позвал ее этот муж. — А то простынешь после ванны.

И что сказать? Что она не хочет с ним спать? После того, как призналась сегодня, что помнит своего мужа? Обидится ли Виктор или воспримет это с пониманием? Нет, обижать этого мужчину Анжеле не хотелось совершенно.

Она молча скользнула под одеяло, стараясь не касаться лежащего рядом мужа. Виктор молча погасил лампу.

Кровать закачалась, пока он устраивался. Анжела лежала, стараясь не двигаться.

— Спокойной ночи, Жейли!

— И тебе!

Глаза постепенно привыкали к темноте. Небо светилось сквозь заснеженные ветви гроздьями звезд. Где-то в глубине дома тикали ходики. Вот на улице проехала, скрипя шинами, машина, и по потолку пробежала полоса от фар. Зима за окном чуть потрескивала и позванивала, но в доме было тихо.

Анжела где-то читала, что в кино звуковики специально записывают тишину в помещении. И только на нее потом можно наложить голоса и другие шумы. Даже тишина имеет особый вкус и характер, который складывается из тысячи маленьких, незаметных человеческому уху звуков. Однако каждой комнате присуща только одна тишина, другая будет звучать неестественно.

И сейчас, когда девушка слушала эту тишину, пытаясь разобрать отдельные звуки, ей приходило в голову, что ее прежняя жизнь словно накладывалась вот на такую неправильную тишину. Оттого и казалась неестественной, фальшивой. И сердце улавливало эту нестыковку, оно пыталось услышать нужную музыку мироздания, найти, но не могло. Кто-то из божественных звуковиков наложил жизнь Анжелы на неправильную «тишину» мира.

Но пусть все было в том мире неправильно, а этом правильно, Анжеле не хватало родных голосов. Сердце снова сжала боль при мысли о Варяше. Она заплакала, стараясь делать это бесшумно, но Виктор, который, как она думала, спал, вдруг повернулся к ней.

— Что с тобой, родная?

Его рука забралась под шею Анжелы, и она без колебаний положила голову ему на плечо. После чего продолжила плакать, уже не скрывая. Но даже плакать с Виктором было уютно и легко. Он не сердился, не осуждал, не засыпал глупыми, неуместными вопросами. Он просто крепко обнимал ее, ожидая, пока она не успокоится. И горе, по крайней мере, его острая фаза стала действительно спадать. Анжела всхлипнула в последний раз.