Анжела засунула телефон в карман и поскорее спрятала озябшую и успевшую покраснеть руку в перчатку. Снег летел в глаза, и приходилось идти, опустив голову. Анжела смотрела на снежную кашу под ногами. Вот она прошла мимо ресторана и невольно остановилась.

Когда в последний раз Виктор водил ее поесть в ресторан? О, еще до родов. А потом любые деликатесы оказались под запретом. Анжеле, разумеется. Себе Виктор не отказывал ни в каких покупках. Ну да, он ведь зарабатывал деньги, он имел на них право. А вот жена нет. И вообще она же бездельничает дома, сидя с Варюшей. А он тянет рабочую лямку. И хозяйка Анжела плохая. Никакой экономии.

Такие разговоры она теперь слышала постоянно. Упреки, недовольное бурчание, раздраженно отодвинутая тарелка, сердитый взгляд. «Сил никаких нет», — губы у нее дрожали, но гордость не позволяла выдать свою уязвимость, и тем более она не собиралась разыгрывать безобразную сцену перед Варюшей. Дочь имела право на уютный мир, где родители пусть и не любят друг друга, но хотя бы не ругаются.

Сегодня она готовила ужин и обожгла руку случайно выплеснувшимся из сковородки горячим маслом. Анжела зашипела от боли, быстро подставила руку под струю холодной воды из крана. Зажмурилась, ожидая, пока боль пройдет.

— То-то я думаю, почему у нас счета за воду такие высокие! — услышала она недовольный голос Виктора. Он протиснулся к раковине и выключил воду. — Ну сколько можно, Анжела? Ты хоть понимаешь, сколько я на себе тащу? Еще со следующего года Варюше частный детский садик оплачивать. Я же не железный! Я и так на работе взял подработку, чтобы дополнительный бонус был к Новому году.

— Зачем?

— Ну как же! Варюша хотела увидеть настоящего Деда Мороза. Думаю, что на Новый год поедем в Великий Устюг.

— Там же за несколько месяцев надо заказывать. И стоит все безумно дорого.

— Ничего, я уже забронировал гостиницу и билеты на поезд.

— А мне почему не сказал?

— Сюрприз хотел сделать.

Анжела отвернулась. Руку дергало. Но сердце болело сильнее. Сюрприз. Кому? Ей? Ей этот Дед Мороз не сдался. Но разве ее кто-то спрашивал? Разве ее мнение здесь кого-нибудь интересует? Душу раздирала острая обида. Ну и пусть болит рука. Она ничего не скажет Виктору. Разве ему не все равно? Разве она давно не превратилась в пустое место? Просто обслуживающий персонал? Да у них уже бог знает сколько месяцев даже не было секса. Она перестала интересовать мужа как женщина. А Виктор ей был просто безразличен.

И теперь она смотрела на сидящих в ресторане людей, как в волшебное зеркало, отражающее ее прежнюю жизнь. Но те вряд ли обратили бы на нее внимание. Потому что она им не нужна. Она никому не нужна. Разве что маме и Варюше.

Как же больно и обидно! Как же беспросветно и безнадежно! Жизнь, в которой у нее уже не будет ничего хорошего. «Ну хоть ты пожалей меня! — взмолилась она Богу, в которого давно уже перестала верить. — Хоть ты прояви каплю милосердия! Мне так это нужно!» Анжела всхлипнула и тут же зажала рот варежкой. Снег попал ей в рот. Но вокруг была пустынная улица. Она никому была не нужна. И никому не интересна.

Нет, Бога в этом мире нет. И даже если бы он был, его никто бы не заметил. Прошел бы мимо.

Анжеле вдруг представилось, как Христос, одетый в дешевый серый пуховик и черную вязаную шапку, тоже бредет по этим обледенелым тротуарам с горошинами соли и недоуменно заглядывает в окна ресторанов, случайно встречаясь глазами с посетителями, которые торопливо отводят взгляд. Странник горько усмехается, смотрит на доверчиво легшую в его ладонь снежинку и усаживается на пустую скамейку неопрятного в это время года сквера. Одинокий и нахохлившийся в своей сиротской куртке.

Мимо проходят люди, погруженные в разговор по телефону или просто торопящиеся по своим делам, не глядящие по сторонам, как будто подключившие автопилот до конечной цели. Дамочки на высоких каблучках настороженно и брезгливо обходят застывшего странника: «Обкурился, что ли?» Только один ребенок вдруг застывает и уже было приоткрывает рот в восторге открытия, сам не понимая чего, но раздраженная мать тянет его за рукав: «Да не тормози, и так в музыкалку опаздываем», — и он дает себя утащить вперед, послушно выронив из рук чудо.

Так проходит не один час, и только ближе к вечеру девушка в оранжевой куртке, собирающая мусор из урн, на секунду колеблется: «Спросить или не надо? А вдруг человеку плохо?» — но ловит на себе внимательный взгляд, успокаивается и тут же отходит, забывая.

Незаметно подкравшиеся сумерки, прорезанные кислотными лучами фонарей, обволакивают фигуру, кутают ее в темноту, комкают, она как-то странно выцветает, тает. Рассветным тусклым утром на скамейке бомж к своей нечаянной радости находит только пустую серую пуховку с черной шапкой и взволнованно бормочет, торопливо пряча от рук конкурентов нечаянный подарок: «Спасибо тебе, Господи!» Да, этому городу Бог не нужен…

Анжела оторвала взгляд от светящихся окон ресторана, украшенных висящими новогодними шариками и мишурой, побрела дальше. Надо купить мазь от ожога. Она помнила, что была такая, но ее надо было применить как можно раньше. Надо было объяснить Виктору, почему она держала руку под холодной водой. Все ее проклятая гордость! Нежелание унижаться. Что ж, она наказала сама себя, и теперь рука страшно болит. И хватит ли денег на эту мазь? Анжела взяла немного из пачки наличных, что всегда лежали дома, но ведь надо будет объяснить, куда она потратила деньги. Как же ей это все осточертело!

На маленькой площади стояла наряженная елка. Днем круговое движение было очень сильным, и Анжела не любила переходить дорогу, срезая пусть через островок посередине площади, засаженный деревьями: маленький оазис среди асфальта. Но сейчас движения почти не было, и она смела шагнула на заметенную снегом дорогу. Перешла на островок и на секунду застыла у елки, любуясь ею и пытаясь вызвать в душе детские воспоминания о самом волшебном празднике года. Нет, даже не воспоминания, а то предвкушение, ожидание чуда. Но нет, в душе, заметенной снегом реальности, лежала мертвая белая пустыня.

— Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная? — вдруг услышала Анжела и резко повернулась.

Дед Мороз был веселым и румяным. На нем была ярко-голубая шуба — какая и должна быть у Деда Мороза, а не помеси импортного Санта-Клауса и отечественного языческого бога зимы. В свете фонарей сказочные узоры на одежде переливались и искрились. Высокая шапка с меховой опушкой была молодцевато заломлена набок.

Анжела замерла, глядя в шалые глаза артиста, блестевшие из-под кустистых заиндевевших бровей.

— Тепло, Морозушко! Тепло, батюшка! — невольно расплываясь в улыбке, сказала она, собираясь идти дальше.

— А чего тогда грустная такая? — пробасил Дед Мороз и стукнул посохом, оплетенным елочной мишурой, о тротуар. — У людей скоро праздник, в душе мандаринами пахнет, а у тебя метель метет!

Улыбка спала с лица Анжелы. Она растерянно посмотрела на артиста, пожала плечами и пошла было дальше.

— Эй, красна девица! — крикнул ей вслед артист. — Ты мимо чуда-то не проходи! Оно один раз только человеку дается. Упустишь — до конца жизни жалеть будешь.

Его слова так перекликались с недавними мыслями Анжелы, что она смутилась. Но, поворачиваясь к полночному краснобаю, уже надела на лицо желчную усмешку.

— Это ты себя чудом считаешь?

— Не! Я лишь ношу чудеса в мешке. Людям дарю, — Дед Мороз тряхнул мешком за своей спиной. — Потому как время такое — канун Нового года. В это время все так ожидают чудес, что грань между реальностью и сказкой истончается.

Артист явно был выпивши, потому что нес полную чушь. Анжела осуждающе покачала головой. Раньше в ней всегда было презрение к пьяным, но в последнее время… особенно после того, что произошло с мамой, презрения в ней поуменьшилось. Как и брезгливого отношения к людям, не похожим на здоровых и трезвых.