— В этом доме еще твои прапрадедушка и прапрабабушка жили, — рассказывала мать. — Дом в девятнадцатом веке наша семья у какого-то купца купила. Но после революции, сама знаешь, какое время началось. Прапрадедушку и прапрабабушку тогда чуть не арестовали и не отправила в Сибирь. Не их одних. Дело на них завели. То ли кулаками их называли, то ли лишенцами, то ли еще как. Не помню. Только они смогли отбиться. Объединилось несколько семей. Наняли адвоката. И адвокат на суде доказал, что они не кулаки, не богатеи, а зажиточные. Вот такое время было, Желечка. Людям приходилось доказывать, что они имеют право на обеспеченную жизнь.

— И их не тронули?

— Не сослали в Сибирь, если ты об этом. Как многих других людей, которые не смогли себя защитить. Но уплотнили.

— Что это значит?

— Была такая политика в молодом государстве. Называли это восстановлением социальной справедливости. Дом у прапрадедушки и прапрабабушки твоих отобрали. Хорошо хоть еще на улицу не выкинули. А оставили им две комнаты в полуподвале. Там твоя прабабушка и родилась. Как раз в самое голодное время. А еще двое детей в младенчестве умерли. Она одна выжила. Рассказывала, что есть им порой нечего было. Так прапрабабушка ходила собирать на отходах около завода картофельные очистки. Их дома от червей очищали, толкли, и их них хлеб делали. Вот так люди выживали, Желечка.

Анжела слушала и не могла представить, как можно было вообще выдержать такое и не сломаться. Смогла бы она? Хотя ради Варяши наверняка!

— А потом, мама?

— А когда прабабушка из эвакуации вернулась, то дома их не было. В него бомба попала. Одни руины. Все ценное, что бросили в доме, еще раньше разграбили. Но когда прабабушка покопалась среди обломков, она нашла семейные фотографии в старой коробке жестяной. Чудом уцелели. Бывает же такое!

Бывает, подумала тогда Анжела. Чудеса бывают. Вот и сейчас, когда она стояла и смотрела на дом с той фотографии, ее душу, как никогда, обдавало горячей волной благодарности к Богу.

Дом выглядел почти таким, как на фотографии, разве что был аккуратно оштукатурен и окрашен в нежно-голубой цвет. Он стоял в глубине маленького садика, и ко входу вела очищенная от снега дорожка.

Анжела замерла, не решаясь идти дальше.

— Пойдем, ангел мой? — мягко обнял ее за плечи Виктор.

— Да-да.

Но она все не решалась войти. Что ее ждет за дверью?

А перед дверью их ждал веник, и супруги по очереди хорошенько обмели сапоги от снега. Анжела, решившись, сама первая потянула ручку на себя, не дожидаясь, пока это сделает Виктор.

Прихожая после маленьких холодных сеней встретила их полумраком. Из-за портьер лился свет. Видимо, там была гостиная. Виктор помог Анжеле разоблачиться и снять сапожки.

— Твои домашние туфли, Жейли, — понятливо сказал он, подавая обувь.

Ну конечно! Они же часто бывают у мамы. А значит, здесь должна быть сменная обувь.

— Желечка! — раздался знакомый голос.

Портьеры колыхнулись, и в прихожую вплыла… Анжела ахнула и, забыв про туфли, в чулках рванула к матери.

— Мама! — сказала она, чувствуя, как глаза увлажняются. — Мамочка!

— Я тоже соскучилась по тебе за неделю, детка, — с улыбкой сказала мать, протягивая руки.

И, послушная этому знаку, Анжела обняла ее и прижалась к утраченной в другом мире и чудом обретенной в этом матери.

— … А я перевожу Желечке.

Тетя Женя добавила к пиковой семерке бубновую и с улыбкой посмотрела на Анжелу. Та заглянула в свои карты. Семерок не было. Она вздохнула и принялась отбиваться. Побила пиковую семерку десяткой, а бубновую валетом. Тетя Женя тут же добавила ей две десятки, бубновую и червовую. Анжела отбила червовую десятку тузом. Вздохнула и побила бубновую козырем — девяткой крестей. На руках у нее осталась пиковая шестерка и козырной король. Если ей дадут еще одну карту, она отобьется. Если две, то придется взять все карты. И поскольку игра подходила к концу и от колоды осталось всего ничего, велик был шанс, что она проиграет, оставшись со всеми этими шестерками и семерками.

— Я пас, — сказала тетя Женя. — Виктор, у вас есть что подбросить?

— Нет, — покачал головой муж.

Анжела с облегчением выдохнула. Подождала, пока колоду разберут, и забрала последнюю оставшуюся козырную крестовую шестерку. С радостью пошла к Виктору двумя шестерками, не боясь, что их переведут ей. Виктор побил их двумя валетами, пиковым и козырным.

— Виктор, вы снова подыгрываете Желечке, — с улыбкой покачала головой тетя Женя.

Анжела порозовела. Они играли в дурака уже сорок минут, и муж действительно подыгрывал ей. Вот и сейчас он явно придержал у себя валетов, не желая забрасывать Анжелу. Она послала Виктору теплый взгляд и улыбку. В душе разливались тепло и благодарность. За все.

Какая разница между прежним мужем и этим. На заре их отношений с тем Виктором они несколько раз пытались играть в карты. И дело даже не в том, что муж каждый раз бился за победу так, как будто корову проигрывал, противнее всего была его радость при победе. Анжеле было так горько и обидно. Ну да, детство, скажете вы. Но дело же не в проигрыше! Дело в том, что когда твой самый близкий человек злорадствует и торжествует над тобой, это так… так противно и мерзко!

Говорят, что мужчины не терпят проигрышей. Но что за удовольствие, когда ты выигрываешь у более слабого? Разве сама Анжела не поддавалась миллион раз, когда играла с Варяшей? И наградой ей было не сиюминутное удовлетворение от совершенно неважной победы, а радость, которая расцветала на лице дочки.

И уж наверняка в настоящем сражении муж не поддастся противнику, будет биться до смерти. Потому что знает, за что и за кого бьется. А здесь, сейчас ему гораздо важнее порадовать Анжелу.

Сердце девушки было полно благодарности и нежности к мужу и его деликатности. Неужели же правда бывают такие идеальные — во всем, в каждой мелочи! — мужчины? Или это все иллюзия, обман, который рано или поздно рассеется?

— Ну и пусть подыгрывает, Женечка, — заметила мама, с доброй улыбкой посмотрев на Анжелу.

— Так он совсем избалует ее, — сказала тетя Женя.

— Мне нравится баловать Жейли, — сказал Виктор.

— Хватит меня обсуждать! — возмутилась, смеясь, Анжела, щеки которой уже даже не розовели, а краснели.

— Это все потому, что некого больше баловать, — как будто не слыша ее, сказала сестре мать с намеком.

— Вот-вот! А появится кое-кто третий, то и все внимание на этого третьего переключится.

— Вот помню, когда Желечка родилась…

И мать пустилась в пересказ уже известной Анжеле истории.

Удивительно, но все страхи девушки оказались напрасными. Мама была именно ее мамой, ни больше, ни меньше. И пусть ее одежда была старомодной, но у этой мамы были те же умные глаза, где в морщинках около глаз пряталась ласковая усмешка. Те же руки, уже покрытые старческими веснушками. Руки, которые ее защищали в детстве, которые гладили и утешали в разных девчачьих горестях, которые, когда Анжеле вдруг захотелось, учили вязать, передавая маленькие разноцветные клубочки пряжи.

— Вот довяжешь этот клубочек, Желечка, и на конце нитки тебя ждет сюрприз.

И Анжела с нетерпением ожидала его. Внутри клубка оказывалась шоколадка, наклейки, которые она просила, яркая брошка или что-то еще, но это каждый раз было маленькой радостью.

И даже старый особняк, который девушка в глаза не видела, казался привычно уютным. Настенные громко тикающие часы и большой дубовый стол под белой скатертью, за которым в обеденном зале весело ужинали. Торшер на медной ножке, бархатные гардины, голубые обои в светлый цветочек, кожаный диван с потертостями в гостиной, куда перешли, чтобы играть в карты. Все это не вызывало отторжения и дискомфорта.

Сказка. Но какая? Добрая со счастливым концом? Где все обязательно будет хорошо? Или грустная? Где еще раз будет развенчана детская мечта о том, что в жизни может случится чудо?