Я глянул на знакомые очертания, всегда напоминавшие мне носы Ту-144, кивнул и открыл полученные от бабы Яги американские дайджесты, лежавшие до этого под рукой молчаливым грузом. Следом нашёл в смартфоне поисковик с курсами валют, выписав значения на сегодняшний день. И пересчитал на калькуляторе в том же смарте, закрыв браузер, выкладки Стаса, подправив в нескольких местах.

— Какого года, говоришь, бюллетени были? — не поднимая головы на Петю, уточнил я.

— Позапрошлого, — выдохнул он, глядя на подросшие числа.

— Ого, как всё подорожало, — неискренне возмутился я.

— И чего теперь с этим делать? — поинтересовался папа, после того, как в три глотка осушил большую кружку остывшего чаю.

— Вопрос сложный, спорный, — почесал щёку, хрустя отросшей щетиной, я. — Принимая во внимание то, на сколько прибавили в цене дяди и тёти из-под ЗиЛА, разумнее всего, наверное, не делать ничего. Через пару лет, если ничего не случится, ещё дороже станут.

— А что может случиться? — цепко глянул на меня отец, как всегда уловив главное.

— Да что угодно, в принципе, — вздохнул я. Так и не научившийся за столько лет ему врать. Предпочитавший или говорить правду, или не говорить ничего. Как одна таинственная дама генерал-лейтенант, встреченная вчера на кладбище, у которой я и заночевал прямо в день знакомства, хотя давно, очень давно не позволял себе подобного.

— А что произойдёт скорее всего? С наибольшей долей вероятности? — уточнил он вопрос.

Нет, мне второй день определённо не везло. То легендарные чекисты, то душнилы-профессора… И, главное, врать и тем, и другим совершенно без толку. Права была баба Дуня — спорная она частенько выходит, та булгаковская фраза про правду. А при упоминании долей вероятности в голове автоматически прозвучали утренние слова товарища судмедэксперта, про семьдесят два и восемьдесят девять процентов. И я передёрнулся, удивив отца, что не сводил с меня глаз. Мама с Петей изучали фиолетовые строчки, в которых простой карандаш кое-где исправил цифры. И дорисовал недостающих нулей.

— Весна, пап, — ответил я, помолчав. — С самой большой долей вероятности произойдёт весна. И утро. Насчёт прочего грех загадывать.

Они переглянулись с мамой, и я снова не понял, что это сейчас было.

В сериале одном такое видел, там матёрый уголовник со своей женщиной за столом сидели. Она его супом, кажется, кормила. Он почувствовал её взгляд, поднял глаза. И ничего, вроде бы, не сделал, максимум — еле заметно бровью повёл. Камера показала её, смотревшую на него, своего мужчину, с искренней любовью. Она в ответ тоже чуть ресницами качнула и едва уловимо угол наклона головы поменяла. И он вернулся к супу, а она продолжила на него смотреть. Но в том, что те двое любили друг друга так, что могли понимать без слов, не оставалось ни тени сомнения. Оператор, наверное, хороший был. И актёры. И режиссёр. Да весь сериал, что и говорить, отличный был. Я его первый раз смотрел, когда он только вышел. Петьке тогда ещё и года не было, не всегда получалось с ним договориться, чтобы дал серию посмотреть. Потом раза три или четыре пересматривал. И каждый раз на этой вот сцене замирал словно. Она ещё эклеры любила, героиня та. Как Света. А тот уголовник их находил ей в послевоенной Одессе. Я, помнится, не поленился как-то в Москву сгонять за коробочкой таких же. Гуляли за полгода до этого со Светой по Покровке, зашли в кондитерскую, она так счастлива была… И говорить вот так, без слов, выходило у меня лучше всех только с ней.

Мама с папой тоже так умели. И явно за столько лет научились понимать друг друга ещё лучше.

— Ладно. Ты, сынок, давно мальчик взрослый, штопаный рукав. И нас с матерью давно уже радуешь, а не расстраиваешь. Делай, как знаешь, Миша, — кивнул отец. Давая понять, что пытать и докапываться до истины не станет. И что мама тоже не станет.

Я кивнул ему в ответ. С благодарностью. И скрытой глубоко внутри Михи Петли досадой. Что делать я худо-бедно представлял. Но вот как — не было уверенности. Так же как и в «получится ли». И даже в «сто́ит ли».

Они давно спали, мои родители и сын. Он, по возрасту менее чуткий, перед сном пробовал пару раз позадавать наводящие вопросы, вроде: «откуда эти американские журналы?», «где пропадал, пап?» и «а чего это ты делаешь?». Но когда на третий подряд вопрос я лишь молчаливо покачал головой, не оборачиваясь к нему, по-прежнему ночевавшему на матрасе на полу, унялся. Знал, что папа три раза повторить может, а вот четвёртый — уже вряд ли. И к тем, кому приходится повторять много раз, отношение родитель имеет не лучшее.

Петя сопел, снова вывалив ногу из-под одеяла. Возле подушки у него время от времени как-то очень деликатно жужжал смартфон, сообщая, видимо, о каких-то уведомлениях. Хорошо быть молодым — на всё хватает времени, сил и внимания. Я давно отключал в смарте все уведомления всех приложений, кроме будильника и мелодии звонка. На ней у меня с третьего курса стоял проигрыш к песне «Песочный человек*» одной очень известной группы моей юности. Без слов, только вступление. Не знаю, как-то очень нравилась мне эта страшная колыбельная. Мы в те годы чего только не слушали, этот трек среди многих других вполне безобидной детской сказочкой можно было считать. А рекомендации вокалиста из припева, «спи вполглаза, крепче держись за подушку», для многих в те годы в Твери были вообще обязательным условием выживания.

* Metallica — Enter Sandman: https://music.yandex.ru/album/4766/track/57703

А вот все остальные уведомления я давно отключал. Давая себе время раз в два-три часа на то, чтобы посмотреть их быстро, а не вертеть трубку в руках постоянно, будто жду важного звонка или сообщения. Нет, на работе, конечно, всякое бывало. Застрянет фура с оборудованием где-то, а заказчики уже начинают метать. Пока только гневные взгляды на меня и мою команду, но, кажется, вот-вот начнут и икру. И очень хорошо, только метать, а не рвать и метать. Там были через одного персонажи, способные изорвать так, что и штопать было бы уже нечего. И некого. Вот тогда, конечно, телефон из рук не выпускал. Но подобные, как сейчас говорили, «кейсы» уже почти не случались, присмирела жизнь с тех пор значительно. Потому и поводов для постоянного залипания в смарт, как многие молодые и те, кто отчаянно хотел походить на молодых, я старался себе не давать. Трубка и сейчас лежала экраном вниз. Эта модель умела в таком положении затаиваться, переходить в беззвучный режим самостоятельно.

Сам я перешёл в беззвучный ещё раньше. Когда положил под настольной лампой, плафон которой повернул так, чтобы свет не мешал засыпавшему сыну, блокнот бабули-генерала-лейтенанта.

Там было, что почитать, говоря сдержанно. И было, от чего удивиться, говоря вовсе уж деликатно. Вот я и занялся сразу и тем, и другим. С листочком бумаги и отцовским карандашом.

Вводные мёртвого патологоанатома были, в принципе, несложными. Мотивация — понятнее не придумаешь. Изложенные данные по прогнозам «перехода по лучу» лучились оптимизмом. Разительно отличаясь от меня. Я не лучился вообще. Зато, кажется, начинал тлеть. Ну, подпекать точно начинало.

Я дважды ходил на кухню за чаем. Ступать по старому паркету неслышно маленький Мишутка научился в далёком беззаботном детстве, поэтому не боялся потревожить ни сына, ни родителей, двигаясь бесшумно, даже не обращая на это внимания. Тень Петли зажигала газ, грела чайник, тот самый, без свистка, тренажёр от Альцгеймера, доливала кипяточку в крепкую заварку — и уползала в то давнее логово с окнами на проспект, где светила мягким оранжевым светом настольная лампа. Не мешая Петьке. Но, увы, не особо помогая мне самому. Вязь былин бабы Яги надо было просвечивать мощным прожектором, как и мои мозги, наверное, чтобы стало хоть немного понятнее. Список фактов и даже терминов, требовавших уточнения и проверки, рос неуклонно. Буквы, что выводил уже основательно притупившийся грифель «Конструктора», от патологоанатомической каллиграфии отличались разительно. А к трём примерно часам ночи мне стало ясно, что и мозги мои, кажется, стали уже очень похожими на тот карандаш. Простыми и основательно притупившимися.