Вот тогда-то баба Яга и сработала по «старому протоколу», предположив, что балбес Мишутка вполне может надумать посетить её могилку не в один из трёх привычных дней в году. И снова не ошиблась. Они, старой школы ученики, вообще, как мне казалось, не ошибались никогда. Хотя об этом записки мёртвого патологоанатома говорили обратное.

Три ключевых узла выделили уникальные профессионалы, Дуня, Фрося и Володька. Каждый из которых мог быть кем угодно: бабой Ягой, Кикиморой Болотной или Кощеем Бессмертным. Хотя нет, Кощеем был говорящий котейка, имевший крайне невысокую оценку касательно моего умственного развития. В те трое нашли три точки, три участка во времени, откуда оно смогло бы легче и спокойнее всего пойти-потечь по новому руслу. И каждый из предложенных вариантов меня изумил до глубины души. Потому что при всей своей глубоко и профессионально развитой фантазии, при всех навыках предлагать самые оригинальные варианты решения задач, я был, оказывается, страшно далёк от по-настоящему масштабных решений. Которые были, сказать мягко, крайне, катастрофически неожиданными даже для меня. Особенно для меня.

На последней странице блокнота были приклеены две фотокарточки. Одна совсем уже старая, с трещинами по глянцу, с жёлтыми отметинами и тревожного вида бурым пятном на правом нижнем углу. На ней была красивая женщина, неуловимо похожая на маму. Одинаковый разрез глаз, и нос «уточкой». Только у этой, на фото, взгляд был цепкий и холодный. И вместо платьев и украшений, характерных для фотографий той, предвоенной, поры — китель. И на нём петлицы с ромбиком, похожим, наверное, на застывшую каплю крови. Это, кажется, даже на чёрно-белом фото было заметно. Рядом была подпись, сделанная тем самым почерком, строгим, но изящным: «Майор государственной безопасности Круглова А. Р., 1937 г.».

На фотографию ниже я вчера, а вернее уже сегодня, едва не опрокинул чашку с чаем. Потому что узнал её. Я её уже видел раньше. На этом фото, уже цветном, где-то на солнечном юге, среди белых камней и зелени стояли Степан и Лидия, обнимая двух веснушчатых девчушек с выгоревшими волосами. Тремя руками на двоих. И носов «уточками» на фото тоже было три. И я узнал их, хоть на них и были приклеены бумажки, по тогдашней моде, когда из солнцезащитных кремов была доступна одна сметана.

То, что товарищ прабабушка хотела уберечь Танюшу от своей судьбы и своего пути, было понятно и вполне объяснимо. Но вот пути, выбранные ею и её такими же насквозь тайными и секретными коллегами, поражали. Как поражали и неожиданные фамилии на квадратиках блок-схем. Я знал из них, пожалуй, только три. Не знал Батюшина, Воейкова, Шавельского, Быстрова и Симановича. Знал Брусилова. Столыпина. И Распутина.

— Миша, ты там заснул что ли? — голос отца из-за двери ванной вытащил меня из глубин памяти и размышлений. Да, со мной такое случалось: задумаешься крепко, начнёшь строить в голове любимые схемки-чертёжики, и тут бац! Или есть пора, или спать, или вставать, или три дня прошло. Или сорок лет…

— Иду, пап, иду! — крикнул я, оттирая-отмывая со щеки присохшую уже пену.

Завтрак проходил по привычному и десятилетиями затверженному ритуалу. Снова обсудили планы на день, правда, родители и сын время от времени поглядывали на меня если не с открытой тревогой, то с некоторым ожиданием. Словно ожидали, что Миша сейчас скажет что-то вроде: «Отлично, но нет. Делать будем вот так…».

А Миша, признаться честно, говорить вообще не хотел. У меня где-то за глазами и между ушей колотились одна о другую мысли, озвучивать которые было решительно не к месту ни за завтраком, ни вообще. И приходилось регулярно одёргивать себя, только что не вручную отворачивая голову от мамы с папой. Потому что видеть их живыми всё равно было не вполне привычно. И то и дело лезли на ум те два памятника, серый и белый, на месте которых стояли сейчас, в этой версии настоящего, чужие кресты. И сохранялись отвратительные одиннадцать процентов вероятности того, что ситуация могла измениться. При всём уважении к неизвестному деду Володе, который начал путать «подкидного» с «козлом».

— А сам чем займёшься, сынок? — спросил отец. Не дождавшись, когда я вступлю в разговор самостоятельно. А мама кивнула, показывая, что тоже ждала ответа на поставленный вопрос.

— На службу поеду. Надо со Стасом обсудить помимо работы ещё и способы, какими можно сделать так, чтобы те циферки стали ещё больше, и нам за это ничего не было. У меня к концу недели командировочка может образоваться, не по этим золотым делам, по текущим задачам. Её тоже подготовить надо, не люблю впустую кататься, — ответил я. Кристально честно. Никогда не любил их обманывать.

— Надо крипту покупать! — уверенно заявил Петька. Да, повторюсь, молодым быть очень хорошо. Так легко быть уверенным в своих словах, в их правоте.

— Надо. Но надо ещё знать как, где, у кого. Чтобы не вышло, будто мы бегаем по Советской с транспарантами: «Куда бы пристроить прорву бабок, происхождение которых не можем объяснить!». Сейчас, конечно, гораздо попроще стало в Твери, сынок. Но желающие нахлобучить сладких пряников по-прежнему есть. А ещё умеющие и вполне способные. Поэтому торопиться мы будем медленно, — вроде как согласился с ним я. Отметив, как категорический энтузиазм в его глазах сменяет сперва юношеское протестное пламя. А его потом гасит семейный петелинский прищур. И кивнул ему удовлетворённо, будто узнав в сыне себя самого.

— Иванычу приветы передавай, — велел папа. А мама снова кивнула и добавила: — Ты бы в гости его позвал на выходные, Миш? Они с отцом в санатории так в шахматы сражались, куда там Фишеру со Спасским!

— Ну ты сравнишь тоже, Лен, — смутился неожиданно папа. А я понял, что эта реальность совершенно точно нравится мне гораздо лучше предыдущей, исходной. И проклятые одиннадцать процентов будто враз ощутимо прибавили в весе. И в цене.

— Хорошо, и передам и приглашу. Он, мам, твои пироги с капустой очень хвалил, помнится, — новая память удачно подсунула «голограмму», на которой мамины кулинарные шедевры регулярно хвалили все, так что шансов ошибиться почти не было. — Может, к выходным затеешь печево?

— Хорошо. И вправду, давно что-то не пекла. Поможешь с тестом, Петь? — спросила она. Глядя почему-то на меня.

— Конечно! — хором ответили оба Пети, не уточняя, кому из них был адресован вопрос. А я понял, что пора выходить из-за стола и из квартиры. Пока проклятые проценты не выросли до тысяч и миллионов.

Рому снова оставил сыну. Петька собирался прокатиться до знакомой фермы, чтобы там разжиться капусточкой и яйцами для обещанных пирогов. Мне же до офиса было минут пятнадцать пешком, это если идти, как папа говорил, «нога за ногу, штопаный рукав». Я именно так и шёл. А в голове то одним, то другим боком крутились, будто похваляясь друг перед другом, те три узла, которые изложила в блокноте бабуля-генерал-лейтенант.

Они удивляли, все вместе и каждый по отдельности. Ждать от старушки со стажем секретной работы в ОГПУ, НКВД, КГБ и ФСБ, пусть и в статусе консультанта-пенсионера, увиденного в ровных строчках текста и квадратиках схем, я мог бы, наверное, в самую последнюю очередь. Но Авдотья Романовна умела удивлять. В этом не было никаких сомнений, конечно.

Предложенные варианты рассматривали возможность, как бы фантастически это ни звучало, спасти Столыпина и Распутина. Помочь провести по чуть скорректированному сценарию «Луцкий прорыв», который я в школе изучал, как «Брусиловский». Но результатом все три имели одно и то же. Победу Российской империи в Первой мировой, успешное завершение реформ, сохранение и усиление царской власти. И исключение возможности прихода к власти большевиков.

Да, для такого звания, полученного в таких органах, для всей истории сверхсекретной прабабки это были, скажем прямо, предложения неочевидные. Такие не лежат на поверхности, когда думаешь о том, что могла бы постараться исправить в своём прошлом фигура подобного ранга. Наверное, в этом и была моя ошибка, и именно поэтому мне было сложно понять выбор этих трёх узлов. Я только недавно узнал о том, что Время, бывает, шутит, идя не по прямой от прошлого к будущему сквозь неуловимый миг настоящего. Что Оно, случается, может и петлю сделать. Я не мог предположить, что с какого-то времени, с достижения или постижения каких-то знаний или тайн, человек готов исправлять в своём прошлом уже не свои ошибки. И я по-прежнему не понимал этого. Так же, как и не был уверен полностью в том, что Авдотья Романовна — человек. По крайней мере, в том смысле, какой я вкладывал в это определение до сих пор.