Звуки бегущего человека. Шорох гравия. Ещё один выстрел от леса.

Снова бег, шорох и хруст. Из-за среза обочины появляется голова друга, широкие плечи, грудь, прижатый к ней автомат. Лица не вижу. Картинка плывёт и моргает, как в кино. Третий выстрел снизу, справа.

Он стоит надо мной, судорожно протирая цевье, ствольную коробку, рукоятку, магазин. Футболкой, которую сорвал одним движением, будто рубаху на груди рванул. Из обрывков чёрной ткани АКС улетает в лес. А в тряпке откуда-то появляется, как у фокусника в цирке, чёрный пистолет. И почти сразу улетает вслед за автоматом.

Потолок. Близко. Сероватая ткань. Меня вжимает в диван, на котором я лежу. Вой двигателя.

— Держись, Миха, держись! Не вздумай сдохнуть! — я никогда не слышал у него такого голоса. И плачущим его никогда не видел. С трудом опускаю глаза. Моя красная футболка, бывшая недавно белой, перетянута криво лентами бинта. Под ними — мокрая чёрная футболка Кирюхи. Бинт тоже мокрый.

Поднимать глаза ещё труднее, чем опускать. Между сиденьями вижу уголок передней панели «Тройки». Над «крутилкой» печки часы. Квадрат со скруглёнными углами. Прямоугольные стрелки. У меня были такие же, кажется. Или будут? Время говорит мне, что мой лучший друг живёт уже десятую добавленную минуту. Или одиннадцатую. Не важно. Всё уже не важно. Он жив! И пусть сколько хочет орёт, чтоб я не смел подыхать. Я просто прикрою глаза на секундочку.

Темнота.

— Держись, Миха, держись! Не вздумай сдохнуть!

Та же самая фраза, слово в слово. Но голос другой. И потолок другой. Тёмные тёсаные доски, широкие. Справа труба, чуть закопчённая под ними. Кажется, в прошлый раз тут покачивалась от волн тёплого воздуха старая паутина. Я смёл её веником, теперь чисто, ничего не качается. Кроме меня. Всё кружилось, даже лёжа. А вместо давящей глубоководной тишины — женский голос.

— Не смей умирать! Не смей!

Господи, как тяжко жить. Там один орёт, тут другая…

— Не вопи, Тань, голова раскалывается, — попросил я вежливо. И закашлялся неожиданно. Поднял руку, утёр губы. И увидел кровь.

— Не шевелись! Молчи! — она как-то умудрялась плакать и командовать одновременно. Талантливая. Я не стал спорить и заткнулся, прикрыв глаза. Ощущая во рту такую знакомую солоноватую горечь. Как это возможно? Автоматная пуля не может пролететь двадцать лет. Или может?

Левую руку кольнуло сперва в локтевом сгибе, а потом дважды в плечо, будто прививку делали. И чувство похожее — рука как задеревенела. Ну а как я хотел? Это ж декокты, инфузумы, отвары, напа́ры и прочие ведьмины штуки. Тут не то, что рука — ноги бы не отнялись. Вспомнилась та паника, не успевшая развернуться в том времени. Ещё с памятной поездки в горбольницу, когда Света первый раз выступила сразу и боевой подругой, и сестрой милосердия, и даже отчасти женой декабриста. Когда ты молод и силён, почти здоров, а вот ноги ходить отказываются, и ты не можешь угнаться по вытертому больничному линолеуму за старухой, что опирается при ходьбе на стойку капельницы. Тогда, помню, удивился странной мысли: на фоне окна в далёком торце тусклого коридора та бабка выглядела очень тревожно. Будто вместо железной штанги с флаконом физраствора сверху в руках у неё была коса. А я зачем-то очень старался её догнать.

Пальцы нащупали пульс под челюстью. Другие неожиданно грубо задрали верхнее веко. В глаз ударил яркий свет, заставляя зажмуриться и дёрнуть головой.

— Так, ладно, основное успели. Могло быть хуже, — сосредоточенно, уже почти без слёз в голосе проговорила мёртвая бывшая невеста лучшего друга.

— Дай трубу, Тань… Проверить… — просипел я.

— Лежи смирно, проверяльщик! Времени у нас полно, всё успеем. А если не успеем — заново начнём, — кажется, она хотела показаться более уверенной, чем была на самом деле.

— Я в гробу видал так заново начинать, — сообщил я предельно искренне.

— Я в гробу немногих видала. Но больше не хочу. Лежи смирно, через полчаса, когда все составы подействуют, поговорим.

— Да какие полчаса, Танюх⁈ Я, твою мать, зря там подыхал, что ли? Дай трубу, а то сам возьму!

— Лежи, я сказала! Час-два после обратного перехода ни говорить, ни шевелиться не рекомендуется, — упрямая какая ведьма попалась. Ну ладно, я и сам могу кого хочешь переупрямить.

С этой мыслью Миха Петля скинул левую руку с лежанки и рывком повернулся набок, планируя свесить ноги и спрыгнуть за печку. План, мягко говоря, пошёл прахом. Потому что рывком повернулись только торс и голова. Оказавшись на самом краю лежанки. И в соответствии с законами физики рухнули вниз. Прямо на стоявшую на приступочке Танюху.

Она, к чести сказать, не отскочила с визгом. Даже за свитер прихватила, пытаясь остановить не то меня, не то себя, не то земное притяжение. Но вечные законы были сильнее — на пол мы рухнули оба.

— Миша, что⁈

— Миша — всё, — буркнул я, чувствуя, как из рассечённой брови начинает сочиться кровь, будто на правый глаз наложили красный светофильтр.

— Что — всё⁈ — она пыталась выдернуть из-под меня ноги и одновременно заглянуть мне в глаза.

— Всё — всё, — сделать диалог более содержательным пока не получалось. А такие, лаконично-дебильные, мне никогда не нравились, ни в жизни, ни в кино. И я собрался. — Ноги не ходят, Танюх.

Странно, вот только что буквально эту же самую фразу я говорил Кирюхе. Всего десять минут разницы. И одна смерть.

— Не шевелись. Говори, что случилось там. Лёжа, медленно, — похоже, фирменная душность оказалась заразной. Таня говорила сухо и безэмоционально, будто не она только что рыдала. Вкалывая, правда, мне параллельно что-то из арсенала бабы Фроси. Судя по тому, как прояснилось в голове и перестало кружиться — что-то эффективное.

Я начал. С момента прихода в себя на «нашем» месте, на берегу Волги. Не прерываясь на пошипеть или поойкать, как бывало в книгах и кино, когда мёртвая ведьма обрабатывала мне рассечение на брови и лепила пластырь. Глухо, монотонно, скучно. Стараясь не выдать и не всколыхнуть снова в душе той бури, что вызвал Светин голос, её запах, мягкость её кожи и волос… Почти получалось. Таня сидела рядом, как каменный ангел на могиле.

Рассказал, что я всё-таки успел. Что Кирилл совершенно точно выжил. Что разобрался с каждым из трёх стрелков. А вот насчёт того, получилось ли у нас доехать до больнички, не знаю.

— Тань. Дай трубу, пожалуйста, — попросил я снова, когда пауза затянулась.

Каменный ангел моргнул, будто пытаясь узнать меня. И вскочил, скрывшись за печкой.

— Держи, Миш. А как… Как проверить? — голос прерывался. Наверное, я бы тоже не сразу придумал, как узнать, живы мама с папой или нет. Поэтому и поехал проверять своими глазами. Сейчас с «поехать» были определённые вопросы. Сейчас они были даже с «пойти» и просто с «встать».

— Думаю, звонить бабе Дуне и просить прислать бойца по Кирюхиному адресу — так себе идея. Не уверен, что они оба будут в восторге от встречи, — дурацкое чувство юмора прикрывало тот самый страх, что ходить я больше не смогу. У инвалидов, как я знал, с чувством юмора и самооценкой вообще серьёзные проблемы. Не у всех, конечно, но у многих.

— И порадовать бабулю пока нечем. Так что придётся по старинке. Новости, архивы, дайджесты, сводки происшествий. Для начала глянем две тысячи третий.

Сайты «Тверских ведомостей» и Тверского Информагентства предоставили архивы за нужный год. Я привычно открывал сразу несколько ссылок в нескольких вкладках, чтобы проверить один источник другим. Годы работы приучили к тому, что интернету, особенно современному, верить нельзя. Там бред может быть трёх видов: нечаянный, нарочный и искусственно-интеллектуальный. Особенно раздражали в последние годы новости, написанные ботами даже не под копирку, а будто клонированные, совершенно одинаковые.