Поставив точку за последним словом предложения, я передёрнулся — настолько ярким и будто бы ощутимо страшным вышел образ, переданный красно-чёрными буквами. Справа, закусив палец, рыдал, судорожно всхлипывая время от времени, «святой чёрт». Слева приложил ко рту в немом скорбном жесте ладонь генерал-майор военной контрразведки.

«Потом тела забросят в грузовик, как свиные туши, навалом. В лесу разденут, с хохотом, с гнусными и мерзкими шутками. Одежду сожгут. Ваши мёртвые лица с застывшими на них гримасами боли и ужаса обольют серной кислотой. Вас, Маму и детей разрубят на части и сожгут. Обугленные кости сбросят в шахту и засыплют землёй. Три сотни лет, четыре года и девять дней правила Русью-матушкой династия Романовых и кончилась в крови и огне.».

Я капнул кровью на лист, и подпись вышла уже больше красной, чем чёрной:

«Раб Божий Фаддей. 16 декабря сего 1916 года. Молю Бога за Вас. Спасите Россию. Спасите детей.»

Положил перо. Откинулся на спинку стула. Распутин и Батюшин молчали, одинаково тяжело дыша.

— Господи Иисусе… — прошептал старец, и лицо его было страшным, как в том кино: белые от боли глаза, перекошенный рот в измятой бороде.

Николай Степанович пытался сложить в ровную стопку исписанные им листы. Руки его дрожали.

— Какой ужас, — дрогнул голос генерала-майора. Напротив которого едва ли не в голос рыдал Григорий Ефимович Распутин, доживавший последний день своей сложной и яркой жизни.

— Всё в руце Божией, — едва слышно произнёс я. И подчеркнул на листе последнюю фразу, «Спасите детей!». Кровью. Трижды. — Но уповать на него может и должен каждый православный. А вот помочь Ему, не испортить замысел Его, но использовать Его дар и Его слово, донесённое до нас, под силу не каждому.

— Жизнь положу! — страшно заорал старец. — Жить не стану, коли попущу!

Он молотил костистым кулаком по столу, на котором подпрыгивала в такт ударам чернильница, где были смешаны кровь и чернила, красное и чёрное. Как в надвигавшейся истории.

— Перевяжи рану, Фаддей, — Батюшин протянул мне платок, белый, льняной, тщательно отглаженный, с вышитой монограммой в углу.

— Благодарю Вас, Ваше превосходительство, — принял я предложенное, наложив на рану. На укушенную мной самим мою собственную руку. То есть прадедовскую. Но больно было от этого не меньше.

— Дождись нашего возвращения, ефрейтор. Я приставлю охрану к кабинету, за рестораном продолжат наблюдать. Ты очень обяжешь меня, если не станешь убегать. Нам непременно предстоит о многом поговорить, — весомо и со значением сказал Батюшин. Распутин в это время орал в трубку на телефонистку, чтобы немедля дала связь с Анной Александровной Вырубовой.

— Я непременно дождусь Вас, Николай Степанович, — в тон ему ответил Миха Петелин. Точно знавший, что это будет, но не вполне так, как ожидал сейчас генерал-майор. И мысли эти были безрадостными совершенно. И надежда была только на то, что Танюха и ведьмино варево не подведут. — Но, боюсь, беседа не сложится.

— Мне следует представить тебя ко двору, Фаддей. Если хоть малая толика из сказанного тобой подтвердится. И, уж поверь мне, если ничего из этого не найдёт доказательств, говорить с тобой будут другие люди. А рядом на нарах будем мы с Григорием Ефимовичем, — провёл рукой по усам он.

— Я говорил отцу Григорию, повторю и Вам, Ваше превосходительство. Святой Георгий дал мне сил лишь на то, чтобы доставить слово Божие тем, кому достанет сил и ума распорядиться им на благо страны и Государя. Я умру до рассвета, — спокойно ответил я.

— Убийцы? Ты будешь здесь в полной безопасности, мои люди не зря едят свой хлеб. Или яд? — нахмурился он. Специалист, уникальный, штучный специалист. Так быстро продумывать варианты не каждому под силу. Особенно тем, кто не готовился несколько дней подряд. По методичкам генерала-лейтенанта и её сказочной банды-команды.

— И снова я ничего нового не скажу Вам. И так много сказал, тяжкого, горького, противного, мучительно болезненного, — скорбно склонил голову я. — Но утра, Солнца, что встанет над Петроградом семнадцатого декабря, мне не видать. Я клянусь честью в том, что дождусь Вас или Ваших людей. В этом самом кабинете. В этом можете быть твёрдо уверены.

— В твоих словах, солдат, много невероятного, — с непонятной интонацией проговорил генерал-майор, — но проверить их — мой долг, моя профессия и моя обязанность.

А я едва не дёрнулся, когда памяти, все четыре, «подсветили» то, он еле заметно выделил тоном. Солдаты офицерской честью не клянутся. Директор пиар-агентства едва не выпал из образа. Хотя, для этого волчины наверняка хватило бы и полунамёка, не то, что такого жирного промаха.

— Ваша профессия почётна и нужна Отечеству, Ваше превосходительство. Георгий Победоносец велел сказать и об этом. Увлекаться поиском врагов внутренних, ожидая бед от них, похвально. Но снижать бдительность по отношению ко врагам внешним, извечным, от веку зарившимся на нашу землю, недопустимо! И я верю в то, что успех, Ваш и Вашего ведомства, который всенепременнейше по заслугам оценит Государь, поможет в этом. Не ослабляя одного фронта, укрепить другой. Не бросая щита, навострить меч на врага, и не потерять меча, укрываясь за щитом, — гораздо медленнее ответил я. Наблюдая за тем, как пропадает суровая складка меж бровей Николая Степановича.

В это время рубанул по нервам яростной трелью телефон.

— Я! Аннушка, ну что, сладилось⁈ — закричал в медный раструб Распутин. — Добро! Добро, голубушка, добро, ангел мой! Немедля, вот сейчас же, сию минуту выезжаем! Упреди там, кто на ворота́х стоит!

Мы смотрели на него с нетерпением, причём у генерала-майора военной контрразведки оно читалось, наверное, сильнее, чем на бледном худом лице солдата-семёновца.

— Сладила! Государь примет нас! Николай Степаныч, надо извозчика, срочно! — глаза старца полыхали, он едва не приплясывал на месте.

— Нас ждёт автомобиль внизу. Фаддей, мы едем. Дождитесь нас, — надавил Батюшин голосом.

— Я дал слово… — едва не вырвалось «офицера», — и я дождусь. Отец Григорий, подай листочек, что поутру тебе дал я.

Распутин пошарил за пазухой, вытянул груду каких-то мятых бумажек, два леденца и какие-то смотанные нитки, но нашёл в этом ворохе нужную и передал мне только что не с поклоном.

— Ваше превосходительство, вот список тех, кто сейчас, в это самое время, готовит убийство отца Григория. Да, здесь тоже не обошлось без великих князей. И — да, Димитрия Павловича тоже сбили с истинного пути не русские люди. Видите, там в конце списка двое? Освальд Рейнер и Джон Скейл? Наверняка, Вашим людям они знакомы.

Батюшин вскинул глаза от мятого обрывка бумаги. И во взгляде его впервые промелькнуло что-то, от профессиональной готовности и собранности далёкое.

— Враг ближе, чем Вы думаете, Николай Степанович. И куда ближе, чем полагает Государь. Но нынче не то время, чтоб спрашивать совета у убогих, прости, отец Григорий. Слушать голос народа русского, звучащий от тебя — это, безусловно, великое достижение императорской семьи. Но, сами видите, господа, этого совершенно недостаточно. Нужно слушать верных офицеров, дававших присягу царю и Отечеству. Слушать и делать то, что они говорят. Жалость ко врагам, смирение и христолюбие уже привели Россию на самый порог гибели. Пусть, как война кончится, как мразь эту всю изведут, подумают о том, чтобы задумки Петра Аркадьевича Столыпина, царствие ему небесное, продолжить. Иногда полезно будет послушать народ не из одних уст. Прости ещё раз, Григорий Ефимыч. Но вишь как тяжко тебе одному-то за всю Русь перед Папой и Мамой ответ держать?

Распутин таращился на меня, явно прилагая заметные усилия, чтоб не перекреститься. Или меня не осенить знамением. Для проверки.

Паузу прервал генерал, шагнув к вешалке. Набросив шубу, он открыл дверь и гаркнул в неё: