Мне оставалось всего два лестничных пролёта до нашей площадки, когда в замке повернулись ключи и звякнула дверная ручка. Знакомо звякнула знакомая ручка двери в родительский дом.

— Пап, ну ты долго? Тебя же ждём! — донёсся сверху голос Петьки. Не сдавленный, не напряжённый, обычный. И я в четыре прыжка оказался перед ним.

— Ты чего, пап? — отшатнулся он назад, в дверной проём, в тёплый свет прихожей. Откуда доносились спокойные голоса родителей. И ощутимо, густо, жирно тянуло свежей кровью.

— Это что? — спросил я, указывая зажатым в правом кулаке ключом на вытертый рыжий кафель под ногами. Где были тёмные капли, смазанные так, что было понятно, как на них наступили ботинком. И куда пошёл дальше тот ботинок.

— Ой. Я протру, пап! Плёнка лопнула, наверное. Там на ферме кабанчика забили, я взял, как ты говоришь, полсвиньи, — с неожиданной для него робостью пояснил он. — У тебя всё в порядке, пап?

Судя по его глазам, у меня всё было не в порядке. Видимо, фирменная маска Михи Петли опять треснула, и под ней показалась старая, а точнее молодая морда. Того, кто привык совершенно определённым образом реагировать на внешние раздражители, которые могли быть расценены, как угроза здоровью, жизни и семье. По той морде можно было прочитать значительно больше, чем белый шум и помехи в эфире. Но чтение было бы крайне безрадостным.

— День был долгим, сынок. Работа нервная у папы. Вот и папа тоже нервный оказался, — пробормотал я, вынимая ключи из правой. Разогнув сведённый мизинец пальцами левой.

— Ну вы долго там⁈ Свинёнок сам себя не разделает! Я один долго буду возиться, штопаный рукав! — донеслось из квартиры.

Кабанчик был хорош. Петька тоже был хорош. Он так ловко орудовал ножом, что мама с папой нарадоваться на него не могли. У нас в семье до него врачей не было, всё больше как-то с мирными сельскохозяйственными или от лёгкой промышленности профессиями народ попадался. Не считая меня, дипломированного юрисконсульта, ставшего чёрт его знает кем. И прабабки, про которую, пожалуй, и черти не знали всей правды.

Раздевшись и помыв руки, я подключился к сыну, перешучиваясь и болтая о всякой ерунде. Говоря о том, что потом буду на лавочке у подъезда соседкам хвастаться, как самому Петру Михалычу Петелину ассистировал. О том, что пироги, пожалуй, будут не только с капустой, но и с ливером, который по-семейному внимательный и рачительный Петюня «взял на сдачу». И к финалу разделки воспоминания о том, с каким лицом я показался сегодня сыну, отошли на задний план. Повезло.

Вымыли кухню, доски и ножи. Петя сбегал в подъезд с ведром и замыл там следы, разглядеть-почуять которые смогли бы, наверное, только кошки с собаками. И его папа. В доме стоял упоительный, как по мне, запах жареной картошки и отбивных, а четверо Петелиных сидели за столом, за вечерним чаем. Я перемыл после ужина посуду, не дав маме привычно оккупировать раковину. Зато дав коробку её любимого зефира в шоколаде. Которая почти не помялась, когда я сунул её за пазуху, стоя внизу, в полутёмном подъезде, пахшем кровью. Свинской, как выяснилось.

— Иваныч сказал — будет, — сообщил я.

— Хорошо! Надо бы тогда капусточки ещё не забыть с рынка взять, очень он её уважает, — улыбнулся папа.

— И «беленькой» не забыть, её он тоже ценит, — поддела его мама.

— Ну а как ты хотела, мать? Это ж шахматы, а не работа на кафедре, тут думать надо! — с важным видом протянул отец. И заулыбались все за столом. Даже я, хоть и ощутил снова то, насколько велика может быть вероятная погрешность в какие-то жалкие одиннадцать процентов.

Обсудили городские новости и слухи. Петька пожаловался, что билетов на «Круглую дату» в продаже нет давно, а перекупы пока придерживают, ждут, когда можно будет задрать цены до небес. Мама рассказала, что в соседнем подъезде новые жильцы затеяли ремонт, но их квартира на другую сторону, поэтому особенно шумно, наверное, не будет. Папа поведал о том, что в университете ждут комиссию из Москвы, а с ней — какой-то важный симпозиум о роли тверского льна в развитии промышленности и экономики страны. Я намекнул, что весной под распашку могут пойти несколько сотен гектар, до сей поры стоявшие заброшенными. И попросил его завтра поспрашивать у знакомых и коллег, что там логичнее и рациональнее будет сеять. Ну, если не лён, конечно же.

Вечером, когда за приоткрытыми окнами всё реже доносились звуки проезжавших машин, а Петька крепко спал под редкое деликатное гудение своего смартфона, подумалось о том, как тяжело и обидно старикам. Которым приходится оставлять привычный уклад жизни, размеренный и отлаженный быт, семью, детей и внуков, у кого есть. Для того, чтобы отправиться туда, откуда ещё никто никогда не возвращался. Кроме меня. А ещё о том, что в жизни так много хорошего и интересного. И менять это, известное и привычное, на что-то умозрительное, гипотетическое, не имея гарантии на успех, ещё тяжелее. И ещё страшнее.

После того, как обсудили с руководителями проектов то, кто чем будет заниматься и на что переключатся те, кто прорабатывал ушедших вчера контрагентов, поговорили о том, что «соскочить» потенциально могли ещё четыре компании, имевшие возможные связи с Залужным. Но у двоих проекты были на финальной стадии, на которой отказ от услуг агентства означал впустую потраченные деньги. Мы со Стасом и Иванычем сошлись во мнении, что товарищ из городской администрации вряд ли станет так поступать. Одно дело — попугать кого-то бесплатно. И совсем другое — если за это сомнительное удовольствие придётся платить самому. Уж на кого-кого, а на идейного альтруиста Владислав Иванович походил меньше всего.

Выходило, что от его структур ожидать «потока и разграбления», как красиво говорили древние правовые источники, нам не следовало. А к пристальному вниманию с Советской мы и так были готовы всегда. Ну, последние лет десять точно. Так что агентство, как и другие фирмы периметра, просто продолжали работать. Хорошо и честно, по-белому, по-Петелински. В моём случае определение «шито белыми нитками» было скорее комплиментом.

Стас выдал варианты превращения старого золота и серебра в какие-то холодные крипто-кошельки. Я читал внимательно, с карандашом, время от времени переспрашивая или выискивая непонятные термины в поисковике. Их было мало — наш юрист славился педантичностью, у него в тексте даже сноски были оформлены, как в кандидатской диссертации, по ГОСТу. Просто я оказался от всей этой новомодной хренотени ещё дальше, чем он предполагал.

— Любопытно, — протянул я, откладывая листы. И, разумеется, переворачивая их буквами вниз, как всегда. — Отличная работа, Стас. В сухом остатке мы имеем все шансы за неполный месяц получить вполне нарядную сумму. А все эти сложности с Мурманском, Калининградом, Питером и Белоруссией, как я понял, нужны для того, чтобы концов при желании мы и сами не нашли?

— Так, — кивнул он.

— Хитро. Думаю, на будущей неделе можно будет приступать. Дядь Саш, как на пироги пойдёшь — захвати саквояжик вот такого примерно размера, — показал я руками необходимый объём. — Только набей газетами, что ли. Чтоб не было похоже, что пришёл трезвый и с пустым, а ушёл нарядный и с полным.

— Учи, учи баушку, — презрительно бросил зам по безопасности. И этим деревенским произношением едва не заставил меня вздрогнуть. Уж кого-кого, а её-то я учить точно не планировал. Вот у неё самому поучиться — это да.

— Действительно, что это я? Прости, это всё после вчерашнего. Пообщаешься с этими жуками-бронзовками, потом на всех, как на кретинов смотреть начинаешь, не подозревая, что сам не лучше. Кстати, про «лучше». Отец обещал уточнить по земле, что сеять, когда, и всю эту кухню сельскую. Ты у него за партейкой поузнавай ненавязчиво, с кем общался, кого хвалит. Глядишь, выйдет подтянуть сперва для консультаций, а там и на постоянку к нам. Ну, как в прошлый раз, — посмотрел я на Иваныча.