Из привычно структурированного и идеального списка Стаса получать данные было чистым праздником. Мы достаточно давно знали друг друга, чтобы он мог подавать сведения так, будто я их сам для себя готовил. На листах был лаконичный текст, разбитый на абзацы. Были блок-схемы и картинки там, где без них было бы хуже, чем с ними. Наверное, если бы наш юрист не был нашим юристом, из него вышел бы идеальный репетитор, гувернёр или наставник. Ну, если бы он чуть лучше говорил и меньше сторонился людей.

Его сводка показала, о чём и вправду был смысл поговорить с Сергеем Леонидовичем, человеком с тяжёлым взглядом, тяжёлыми щеками, руками и прошлым. Но давно и успешно трудившегося на благо города и области. И ещё ряда граждан. Ну, и себя тоже не забывая. В голове привычно возник образ, всегда всплывавший при мыслях о чиновничьем аппарате и их присказке «рука руку моет». Мухи. Серые, чёрные, бронзово-зелёные, искристо-синие. Большие или маленькие, суетливые или вальяжные. Мывшие руки себе и друг другу. Старший Откат ещё не приобрёл окончательной бронзовой патины, не стал барельефом или памятной доской себе самому. Но был уже явно близок к этому. Поэтому общение с ним было похоже не попытку переспорить церковный колокол. Но было надо. Тьфу ты…

Наши интересы ближе всего сходились в той самой отделочной фирме, о которой мы говорили со Стасом ещё до моей поездки в той, первой, реальности, и тут, оказывается, тоже. В двух предприятиях, занимавшихся интернет-маркетингом и информационной безопасностью. И во втором по важности богатстве Родины. Первым в моём твёрдом убеждении были люди. Вторым — земля. Вот в одном из районов нашей богатой на леса и болота области и была землица, которая пришлась бы нам исключительно кстати. Главой района там был тот самый Шкворень, то есть, разумеется, Игорь Владимирович Шабарин, который сперва возглавил поселковую администрацию, а потом продолжил нелёгкий путь народного избранника. И, судя по данным Стаса, вплотную приблизился к Законодательному собранию Тверской области. Выборы в которое должны были состояться в следующем году.

Агентство в том районе много раз проводило выездные мероприятия, всякие, и детские, и вполне взрослые. Мы восстановили, а точнее сказать — заново построили, там два пионерских лагеря. И по настоятельной рекомендации Стаса, под нытьё младшего Отката, взяли землицы сельхозназначения. Славка вопил, что это всё прошлый век, что заниматься надо майнингом и маркетингом, а ещё политическим консалтингом, а земля — для лохов. Я его не послушал. И взял в аренду землю бывшего колхоза «Борьба».

— У верблюда два горба потому, что жизнь — борьба! — верещал тогда он. — Тебе борьбы не хватает, объясни мне⁈ Зачем тебе эти реки-раки-буераки? Тут же не растёт ничего! Ты карту глянь, тут же не местность, а сплошные указатели «не влезай — убьёт!».

Названия населённых пунктов, живых и уже нет, на старой карте и впрямь впечатляли. Разделиха, Кобелиха, Замытье и отдельно отпечатавшиеся в памяти Могилки. Но это было второе по важности богатство Родины. И оно на тот момент было не нужно никому, даже ей самой. И в нём доживало последние дни и вымирало первое по важности богатство.

— Я против, Петля! Тут не на что тратить бабки и не на чем их поднять! Три деревни, два двора, больше нету ни… — не унимался Слава.

— Иваныч, — перебил я тогдашнего партнёра, обращаясь к заму по безопасности, — пошли кого-нибудь глянуть. И Стаса возьмите, пусть погуляет, подышит, а то от бумаг своих совсем белый стал. Лето стоит, погоды какие…

— Сам сгоняю, Миш, — кивнул дядя Саша.

Через три года там были два пионерлагеря. Заработали два фельдшерских пункта и начали ездить автобусы, возившие в начальную и общеобразовательную школы детишек. Которые появились вместе с родителями, приехавшими работать на той самой земле. А на Трёхсвятской, на тверском Арбате, появился магазинчик, торговавший всяким рукоделием: золотым шитьём Торжка, «стланью» и «белой строчкой» из села Ведного, кружевами из Калязина. Были там и носки с полотенцами, что вязали-вышивали те самые бабушки из тех трёх деревень «в два двора».

Мы с Игорем Владимировичем нашли общий язык, хотя перед той самой первой предвыборной кампанией едва не набили друг другу морды. Но когда объезжали вместе каждую деревеньку, когда видели не только провалившиеся крыши и упавшие плетни, но и трактора в полях, скотину на выпасе, детишек на лавочках у домов, Шкворень, кажется, меня понял. А после того, как пятая по счёту старушка угостила чаем с пирогами и вареньем, а провожая крестила нас с ним вослед, повернулся ко мне и сказал:

— Я, Петля, много чего сделал. Всякого. Про тебя тоже разное говорят. Молиться и каяться я хреново умею. А ты вот показал мне, как можно и без попов грехи отпускать. Пусть твой заи́ка готовит бумаги. Я сам отвезу их на Советскую.

Уже почти перед самым выходом к машине я достал из ящика стола чёрную Нокию. Номера с пиковой шестёрки как-то сами собой встроились в тот список контактов, что хранился в моей памяти вечно. В обеих памятях, потому что, как ни странно, цифры совпадали. Только в этой, новой, два телефона отвечали живыми голосами родителей, а не бесчувственным «аппарат абонента отключён или находится вне зоны действия сети». И были все шансы, если верить расчётам сказочных персонажей, что доступных абонентов могло стать больше. Пусть и не в этой жизни.

«Gotov. Nado vstretit’sya zavtra. @»

Такое сообщение улетело абоненту без названия контакта, с одной складной чёрной матовой трубки на другую. Я не нашёл там ни значка «параграф», ни «энд», какими привычно подписывал раньше электронные и бумажные письма, поэтому отправил тот, который называли то «ухом», то «плюшкой», то привычной «собачкой». В надежде не то, что символ, который в Италии называли «улиткой», а в Германии — «обезьяньим хвостом» товарищ бабушка сможет расшифровать, как «Петля». И что Кощей не обидится на «собачку».

У крыльца стоял немецкий флагман Эс-класса, за которым притаился, хотя скорее величественно возвышался «Шевроле Тахо». Я протяжно вздохнул. Никогда не любил этих танцев со сравнительными измерениями репродуктивных органов. Но в определённых кругах было не принято приходить на встречи пешком и «с улицы». А раньше считалось зазорным, если на тебе цепь тоньше пальца и пиджак отличается цветом от царственного багрянца. Но я те времена, к счастью, почти не застал, хоть и доводилось часто работать с тем, кто тогда начинал.

«Тахо» был наш, а «Эсочка» — того самого автосалона, который мы открывали тогда, когда познакомились с Иванычем на рыбалке в лесу. Только хозяин тот, предыдущий, пробыл владельцем недолго, заехав, как и многие другие, на ПМЖ на Дмитрово-Черкассы. С новым собственником мы познакомились в процессе «ребрендинга и отстройки от конкурентов», хотя тогда этими терминами никто ещё не козырял. Новое название автосалона, новые узнаваемые элементы дизайна и фирменный стиль, а ещё арендный сервис, который тогда был в новинку, очень понравились хозяину, поэтому время от времени мои сотрудники и их друзья-знакомые получали приятные скидки в том салоне. А я время от времени мог позволить себе прокатиться на дорогой немецкой машине, когда обстоятельства того требовали. Потому что арендный сервис был наполовину мой. Младший Откат регулярно вышивал на Майбахах и лимузинах, нещадно амортизируя автопарк. Наверное, с его выходом из числа учредителей многие бизнесы станут более прибыльными. Этот — так уж точно.

— Михаил Петрович, добрый день! — поприветствовал меня водитель, открывая заднюю левую дверь.

— Здравствуйте, Пал Палыч! И Вам день добрый. Как супруга?

Да, я знал по имени и его, и Тамару Сергеевну, его жену. Мы не дружили домами и не были соседями. Я только время от времени катался на чужих дорогих машинах, которыми он управлял. Но водителем Павел Павлович был от Бога, и человеком оказался понимающим и тактичным. За эти несколько лет мы разговаривали не то, чтобы часто и душевно, и даже не каждый раз. Но когда я заметил, что он чем-то расстроен настолько, что едва не плачет, то сразу спросил. И потом помог Тамаре Сергеевне попасть в областной клинический кардиологический диспансер к хорошему доктору. И вышло так, что мы очень удачно успели. Семьями и домами по-прежнему не дружили. Но хороших людей, не держащих на меня зла, стало больше. И это было хорошо и правильно, как папа говорил.