— Проходи, конечно. Давай на кровать ложись, а я тут вон, на диванчике, — сказал я Тане, закрывая дверь за ней.

— Мне стыдно, Миш. Мне неудобно и стыдно, но я сама не знаю, что происходит. Страшно так, что сердце того и гляди выскочит. И стоит глаза закрыть — мёртвые… — шёпотом говорила она, стоя возле стандартного ложа формата кинг-сайз. Явно не решаясь лечь.

— С мёртвыми, Тань, спокойнее гораздо. Это с живыми — одни проблемы всю дорогу, — попробовал пошутить я. Вышло двусмысленно. — Ладно, одеял тут всё равно два, так что давай, ложись с одной стороны, а я с другой лягу.

Она как-то скованно кивнула, обошла кровать и сняла халат. Ещё скованнее, чем кивала. Под халатом оказалась длинная ночная рубашка. Хотя в голове почему-то промелькнуло определение «сорочка женская трикотажная». У мамы, кажется, была такая. Здесь же, в Бежецке, сорок почти лет назад. Такая же форма ворота, отделанного странного вида по нынешним временам кружевами, будто бы из тюля вырезанными. И рисунок из каких-то фиолетовых цветов. В таких вряд ли ходят на адюльтер. На электрофорез — пожалуйста. Но не более.

— Ложись, Тань, — сказал я, выключая свет снова. И забиваясь под одеяло так, будто снаружи вдруг началась лютая метель.

— Спасибо тебе, Петля. Ты не представляешь, какое, — долетел шёпот справа после того, как перестало шуршать другое одеяло с той стороны.

— Не на чем, Танюх, не на чем. Я скажу, когда пора будет благодарить. Пока рано, — ответил я.

— Он всегда говорил, что про таких друзей, как ты, только в книжках читал, — её голова легла мне на плечо, а рука оказалась на груди.

— Я вас люблю одинаково, и тебя, и его, Тань, — никогда бы не подумал, что голос может «сесть» ещё ниже, если и так говоришь шёпотом. Оказалось — снова казалось. Мог. Я чувствовал запах шампуня, гостиничного, каким мыл голову и сам. И ещё какой-то тонкий, еле слышный аромат. Напомнивший о тех днях, когда на берегу Волги, чуть ниже того места, где в неё впадала Тьма, загорали на пледах четверо. Две пары. Любивших друг друга.

То, что она спит, понял не сразу. Вспомнилось, как тяжелел Петька, когда я качал его маленького на ручках. То, вроде, хныкал и пробовал ворочаться, а тут — раз, и сопит спокойно, ровно, плавно. Только, кажется, тяжелее стал. Я всегда думал, что это из-за того, что руки уставали, если качать приходилось долго, особенно когда зубки резались.

Голова и рука Тани прижимали к матрасу средней жёсткости, как плита. Но ни шевелиться, ни поворачиваться, ни вылезать я не стал. Кто знает, когда она так спокойно спала в последний раз? Жалко было будить. И лишь когда в мёртвой тишине номера еле слышно щёлкнули часы на тумбочке, перелистывая на циферблате дату и день недели, заснул и я сам.

Проснулся, будто кто-то в бок ткнул. Левая рука нашарила возле бедра смартфон, который по счастливой случайности не съехал из-под одеяла на пол. Экран показал ноль и три пятёрки, будто намекая на высший балл за выдержку, самообладание и здравый смысл. Я осторожно перевернул телефон обратно «лицом вниз» и вылез из-под одеяла, стараясь не шуметь и даже не дышать. И не поворачивать головы направо.

Контрастный душ, пусть и недолгий, как и всегда привёл в порядок и помог проснуться окончательно. Но день обещал быть долгим, поэтому бодрости лишней быть не могло. И от чашечки кофе размером с чайник я бы тоже не отказался. И позавтракать бы тоже не помешало.

Выходил из ванной едва ли не осторожнее, чем вставал. Но сразу понял, что зря таился. В номере никого не было, кроме меня. И только идеально застеленная кровать с подушками, стоявшими «уголком вверх», как учили в пионерских лагерях и в деревнях у дедушек с бабушками, намекала на то, что вчерашний визит мёртвой ведьмы мне не приснился.

— Доброе утро, Миш, — дверь номера напротив, к которой я протянул руку, чтоб постучать «побудку», открылась сама.

Таня была бодра, свежа и, кажется, даже накрашена. Мне объясняли, что макияж, который бросается в глаза, вышел из моды давным-давно, а сейчас в тренде неяркие и аккуратные образы. Но кабы я ещё чего понимал в этом.

— Привет, Тань. Пошли? — не придумал я ничего умнее. Спрашивать про «как спалось» показалось как-то не ко времени.

— Ага. Воздух у них, что ли, такой в этом Бежецке, но есть охота так, что слона бы съела, кажется, — улыбнулась она.

— Со слоном могут быть проблемы. Но йогурта обещали — хоть залейся, — и мы пошли вниз по той самой лестнице, крытой ковролином. Который точно так же глушил все звуки коридора этого закрытого мини-отеля.

Подумалось о том, что если дело выгорит, и на вновь обретённых землях вокруг Кобелихи и Могилок развернётся тот агрогородок, о котором мы думали, надо будет там что-то подобное соорудить. Потому что гостиница при «Доме Колхозника», конечно, была крайне аутентичная, от решётки для ног перед крыльцом, до кипятка в «Титане», но… Но тут было лучше. Прогресс, кто бы что ни говорил, штука хорошая. Которую можно и нужно делать полезной, не ставя при этом во главу угла коммерческие показатели вроде чистого дохода от номера, загрузки и прочих ревеню.

Завтрак тоже не подкачал. Не оправдав моих опасений по части излишней для Бежецка понтовитости заведения, на кухне нашли и варёную колбасу, и нормальный человеческий сыр, а не всякие там страчателлы с гранами паданами. Но даже банальные горячие бутерброды у шефа вышли такими, что остро захотелось пригласить его с кухни и пожать руку. И, если повезёт, узнать рецепт.

— Лена, скажите, а не будет ли нарушением правил заведения, если я попрошу подойти повара? Или, может, вы проводите меня к нему? — спросил я у официантки, когда она принесла какие-то пакеты. В них угадывались очертания контейнеров для еды.

— А он дома, — чуть растерянно ответила она, — у него смена после часу начнётся.

— Да? А кто тогда приготовил это чудо? — указал я на надкусанный предпоследний бутерброд.

— Я… — она смутилась и покраснела.

— Примите мои поздравления и восхищение, Лена. Клянусь, этот завтрак совершенно точно в пятёрке лучших из всех за мою жизнь, — искренне сказал я. Подумав о том, что Булгаков, пожалуй, был больше прав, чем неправ, и говорить от сердца и впрямь легко и приятно.

— Ну, я училась у папы… то есть нашего шеф-повара, — она выглядела одновременно польщённой и растерянной.

— И отцу Вашему мои поздравления. Не дочка, а мечта: красавица, умница и готовит так, что Боже мой!

— Миш, ты совсем засмущал Лену, — с улыбкой заметила Таня. А официантка только моргнула ей благодарно.

— Это всё кофе, дивный завтрак и свежий воздух Бежецка, — условно пояснил я. — Хочется говорить правду и расточать комплименты. Давно со мной такого не было. А в чём секрет бутербродов, если это не фамильная тайна, конечно?

Секрет оказался в соусе, как и следовало ожидать, и был простым, как три копейки. Но у многих чудес и тайн на проверку оказываются вполне понятные и несложные объяснения. Но, к сожалению, не у всех и не всегда.

Мы распрощались с Леной, как с родной, пообещав, что непременно посетим «СпиЦЦу» снова. Велели кланяться Евгению Сергеевичу и отцу. То ли воздух уездного города, то ли надвигавшееся неуклонно прошлое не позволяли просто «передать привет», а именно «наказали кланяться». Приняли с благодарностью пакеты, где добрая девушка собрала нам «на дорожку», оставили чаевых, щедрее, чем в прошлый раз. И вышли на крыльцо, где над по-утреннему тихим центром города едва начинало подниматься Солнце. Откуда-то слева из-за спины, из частного сектора, голосили петухи.

— Миш, — сказала Таня, глядя на то, как я пытаюсь пристроить сзади в ногах пакеты с едой. И указала глазами на сиденье.

— Семён Семёныч, — треснул себе по лбу я. Отсоединил из замка ремень, вытащил коробку, пакет и, подумав немного, букет. — Иди ты вручай, я стесняюсь.