— Ага. А ты зачем тогда? — у меня были, конечно, мысли на этот счёт, но хотелось подтвердить догадки. Хотя вру, совершенно не хотелось их такие подтверждать. Но пришлось.

— По-всякому может выйти. Баба Фрося дала с собой всяких декоктов, инфузумов, — она подняла на меня глаза, заметив или почувствовав удивление. — Ну да, она обычно по-латыни называла их, по старой привычке. Отвары, настои, напАры — целая аптека. На случай, если что-то не по плану пойдёт.

— Насколько не по плану, — на всякий случай уточнил я. Зная, твёрдо зная, что ответ мне совсем не понравится.

— Вообще не по плану, — вздохнула она. — У них случалось, что тот, кто перенёсся, погибал в том времени. Тогда в исходном его приходилось срочно реанимировать. Если опоздать или сделать что-то неверно — сознание погибало там. А тело оставалось тут.

— Дерьмово, — лаконично охарактеризовал я перспективу. Удивившись, что слово нашлось такое деликатное.

— Не говори, — ещё тяжелее вздохнула она. — У них школа была чем-то средним между медучилищем и спецкурсами КГБ. Такие, знаешь, учителя, которые технику безопасности на пальцах объясняют. На оторванных, в банке с формалином.

— Доходчиво, наверное? — предположил я.

— Ага. Наглядно. До боли. Я нагляделась там всякого, а наслушалась ещё больше. Страшные они люди, Миша. Но великие, конечно. Ты знал, что операция «Тайфун» в сорок первом провалилась из-за того, что эти трое и их группы побывали на крупнейших складах ГСМ?

Наверное, если бы я мог видеть себя со стороны, то узнал о себе много нового. Даже изнутри ощущалось, что глаза вот-вот выпадут.

— Мёд, воск и вино. И ещё какие-то штуки, баба Фрося до сих пор не рассказывает, но гордится сверх меры, конечно. В бочки с цистернами добавляли. По осени всё нормально шло у фрицев, а когда морозец за минус двадцать вдарил — встала железная машина Вермахта. Вклинило её намертво.

Я покрутил шеей и даже потёр её сзади. Не помогло. Кровь будто столпилась в затылке, стуча там колоколом. Набатом, торжественным малиновым звоном в честь победы советских диверсантов над немецкими оккупантами. Мёда и вина над дизелем и керосином.

— А с Медведевым и Стариновым чего они устраивали в тылу? Дед Володя как-то разговорился — я думала, и впрямь спятил. Но судя по тому, как его сурово обрывала баба Дуня — чистую правду говорил. За которую, наверное, до сих пор к стенке встать «за здрасьте». Это же он придумал, как тогдашние химические детонаторы доработать, чтобы время взрыва с точностью до секунд можно было рассчитать. Представляешь, какая паника была у фашистов, когда на ровном месте, в глубоком тылу, где ни военных, ни партизан, вдруг разом взлетает на воздух огромный железнодорожный узел? Сотни тонн топлива и снарядов, бах — и нету.

Это, кстати, вполне успешно определяло мою связь с реальностью, наверное. Бах — и нету.

— Я, Миш, их слушала и запоминала всё так, как в школе не запоминала. Конспекты вела, веришь? — она подняла глаза на меня. И опустила обратно, к чашке. Видимо, фасад Михаила Петелина ответа на вопрос не выдал. Как и то, что крылось за тем фасадом.

— Ну да… Короче, если их лексикон использовать, моя задача: поддержание жизнеобеспечения телесной оболочки переносимого для обеспечения своевременного и безопасного возврата в случае форс-мажора, — фраза, тяжёлая и будто бы твёрдая, как сталь, как броня наших быстрых танков, звучала весомо. И угрожающе. Но убедительно.

— Ладно, Тань. Хорош жути нагонять, а то я так не усну, — всосав весь оставшийся чай, выговорил-таки я почти человеческим голосом. — Я понимаю, что ты долго в том монастыре училась тайнам кунг-фу. Но давай как-то лучше потом, наверное, расскажешь об этом, а? Или никогда, к примеру?

Наверное, это получилось жалобно. Потому что она только что не ладонями рот закрыла. Но тут же спохватилась:

— Так, ну-ка давай забывай все эти сказки! Тебе про прадедушку Фаддея надо думать! Ну-ка глянь!

И она резко махнула рукой в сторону стены между комнатой, где мы сидели за большим столом, и кухней. И я, как загипнотизированный, повернул голову. Да, видимо, и впрямь поднатаскалась в избушке у Яги, нахваталась от Кощея с Кикиморой болотной…

На стене, там, где оставались только светлые пятна на обоях под давно снятыми и увезёнными старыми фотографиями, висела одна. Как я со всей своей хвалёной петелинской внимательностью пропустил момент, когда она там появилась? Скрипнул стул, выпуская меня из-за стола. Прямоугольник бежевой или кремовой, желтоватой старой бумаги. Строгие углы рамки с вензелями внизу и вверху. В самом низу надпись: «Васильевскiй островъ, уголъ 7-й линiи и Средняго проспекта, д. № 50/30. И. Сдобновъ». И овал фото в центре. Не помню, как назывался этот эффект, когда края картинки растворялись на белом фоне, становясь прозрачными. Будто само Время размывало всё, что было вокруг этих двоих. Потому что это не имело никакого значения.

Солдат в гимнастёрке с Георгиевским крестом и медалью сидит на стуле, напряжённо глядя в объектив. Судя по лицу и воронику — переживший тяжкую болезнь или ранение, сильно исхудавший. Но в глазах какое-то невозможное тепло и вера. А рядом — она. Девушка в платье сестры милосердия. С искренней и яркой любовью во взгляде. С той, которая спасла воина. И с фамильным носиком «уточкой». Её рука лежит на погоне. Точно так же, как вчера вечером мимолётно коснулась ладонь Тани холодной перекладины креста на месте гибели моего лучшего друга. И любовь в глазах у них была очень похожая. Если не одинаковая.

Мы сидели за столом. Таня рассказывала о том, как за считанные месяцы до революции встретились и полюбили друг друга воин Семёновского полка и сестра милосердия. Тогда не знавшие ни того, что случится совсем скоро, ни того, что Время будет не раз возвращать их в этот самый день. Точнее, не их, а только её. Фаддей навсегда останется там, в том дне, таким же худым, едва поправившимся, но живым. Тогда ещё живым. Семь попыток, семь безуспешных попыток вернуть его, за которые уполномоченного особого отдела спецотдела ОГПУ Круглову А. Р. долго и пристрастно допрашивали все, включая самого пана Вацлава, ни к чему не привели. Тогда в расчётах деда Володи, ещё не ставшего дедом, впервые появилась странная и необъяснимая переменная, обозначаемая при письме завалившейся набок буквой «F». Фатум, судьба. То, что изменить нельзя даже сотрудникам Объединённого государственного политического управления.

Говорили о Лидочке, моей бабушке, которую я помнил всегда весёлой и доброй. До самой смерти через год после деда Стёпы, день в день. И снова возвращались к прадеду. Я прихлёбывал чай, который заварила Таня, придирчиво отобрав с сухих веников в сенях каких-то нужных листочков. Не то, что я в тот раз: что рука захватила — то кипятком и залил. Прав был дед Володя, есть всё-таки что-то совершенно необъяснимое в жизни. Которое, наверное, не следовало ни объяснять, ни менять. Но я обещал. И я был готов. И когда время подошло к пяти утра, а за окошком стало чуть светлее, полез на печку.

Кто бы знал, что знания и опыт трёх волкодавов-чекистов, грозы и ужаса фашистских оккупантов, как и чёткая, по граммам, градусам и минутам расписанная и рассчитанная схема — всё пойдёт прахом…

На той же самой наволочке с зайкой Мишкой я изо всех сил думал о прадеде. О том, как ждала и тосковала без него баба Дуня, прожившая столько лет, столько жизней, но так и не забывшая любви, не предавшая памяти, не утратившая веру. Как Таня, ждавшая Кирюху…

— Миш, ну ты спишь что ли? — раздался голос. И я дёрнулся так, будто не человеческую речь услышал, а под ледяной дождь попал, в снежный буран, в адскую метель. В одних шортах, что были на мне. Потому что голос этот узнал бы из миллиона других.

— А⁈ — я вскочил, озираясь по сторонам.

— Миш, да что с тобой? Приснилось что-то? Миша, не молчи, не пугай меня, — голос звучал от воды. Я разевал рот чуть дальше от берега, пытаясь впустить в лёгкие воздуха, будто был не с этой, а с той стороны, под водой. Вокруг, по краям картинки уже начинали роиться чёрно-белые точечки, как бывает, если вскочить так резко.