— Я тоже долго не верила, Миш. Такому верить очень трудно, даже если очень хочется, очень… — кивнула она. Не сразу. Помолчав. За это время на столе появились новые тарелки, а я добавил к заказу ещё пару позиций. Разговор быть лёгким не обещал.

— Главное — поверить. Понять — это, как баба Дуня говорит, факультатив. Поверить в то, что есть вариант или варианты, где они живы. И в то, что если таких вариантов нет, ты сам можешь сделать новый. Я за эти годы много чего наслушалась от них, Петля. И честно тебе скажу: всё то дерьмо девяностых — не самый плохой из возможных вариантов.

— Но и не самый хороший, так? — я смотрел на неё очень внимательно.

— Не самый, верно. Но уже некому было исправлять. Судя по обрывкам сведений, что эти трое за картами обсуждали, «капсулы переноса» воссоздать удалось. Рецепты и соотношения ингредиентов-зелий сохранились. Нет только данных о резонаторе, и методики расчёта вероятностей теперь какие-то новые. Владимир Ипатьевич, когда баба Дуня это рассказала, совсем плохой стал, заговариваться начал, — говорила Таня. А я только хмыкнул про себя. Я бы на месте неизвестного Владимира Ипатьевича тоже постарался убедительно симулировать сумасшествие. Даже если бы доказательства того, что я имел хоть какое-то отношение к тем старым расчётам были исключительно косвенные.

— Тётя твоя, мамина сестра, кажется, догадывалась о том, что бабушка из тех чисток вышла живой. И чистой, — продолжала Таня. — И, вроде бы, даже какие-то знаки и послания пробовала отправлять. Но вот уже тридцать лет с лишним ничего не было. То ли поверила, что померла бабуля. То ли намёк поняла. То ли сама…

— Я, Танюх, в алгебре слабоват. Но как-то вот сердцем чую, что если в уравнении слишком дохрена неизвестных — я его не решу, — помолчав, сказал я.

— Она готова рассказать тебе всё, что знает, — просто и искренне, как мне кажется, ответила Таня.

— А сама не приехала, потому что подозревает, что за товарищем пенсионером Евдокией Петровной Гневышевой вне периметра могут наблюдать, — скорее утвердил, чем предположил я.

Она кивнула молча.

— И связь мы будем держать через тебя до той поры, пока бабуля не решит, что я готов, — логично выходило, всё, как я люблю. — Тогда давай ей время экономить. Я готов.

Таня распахнула глаза, глядя на меня неверяще.

— Я поясню, если ты не против, — начал я, а она тряхнула головой, не то в отрицании, не то в согласии, только чёлка на глаза сбилась. То, каким привычным и родным движением Танюха её сдула, снова царапнуло. Точно так же, как раньше. Только волосы у неё раньше были длиннее. И без седины.

— Мне совершенно точно есть, что терять. Меня в конкретно этой версии настоящего устраивает всё значительно больше, чем в той, откуда я сюда попал-перенёсся. У меня живы родители и сын. И если бы я был кем-то другим, не Михой Петлёй, я послал бы… тебя с цветами к бабушке. Не попёрся бы на кладбище, знакомиться с говорящими котами. Не попарился бы в вашей баньке. И уж точно не стал бы искать новой встречи. Слушай, а они правда… не болеют? — да, Петля душит. И не любит оставлять лишних вопросов без пояснений.

— Правда. Там как-то сложно всё. Какие-то клеточные и молекулярные уровни, я не всё поняла. Но не болеют точно. Физически, — добавила она. И вопросов сразу стало больше, чем было.

— Расскажи, как поняла. Думаю, мне хватит. Я тебе верю, Тань, — зачем-то добавил я.

Выходило, что каждый «переход» как-то менял не то структуру, не то саму механику работы мозга. Вроде как, даже какие-то исследования были на этот счёт, и там подтверждалось, что показатели электроэнцефалограммы у «переходивших» очень отличались от тех, что были у остальных, здоровых, бравшихся за образец или ориентир. А в том, что в органах служили люди завидного здоровья, сомнений как-то не возникало. Особенно на начальных позициях. Это они потом хворать начинали, от сложности и напряжённости.

А ещё, как путано, но явно искренне говорила Таня, после вскрытий, многочисленных, выяснилось, что какие-то там внутренние системы тоже менялись. Органически. Мне хватило названий «эпифиз», «гипоталамус», «надпочечники» и «вилочковая железа», чтобы понять: эта сказка, кажется, имела вполне научное объяснение. Пусть и тоже глубоко сказочное, невероятное. Но тут уж, как говорится, «а чего вы хотели?».

Получалось, что у тех, кто перемещал своё «сознание советского человека по временному лучу и возвращал обратно», увеличивались и меняли привычный темп работы железы, и в мозгу, и в туловище, как говорил Иваныч. Милое дело. Вилочковая железа, которая обычно прекращала работать и едва ли не растворялась у обычных людей после тридцати-сорока лет, у «путешественников» оказывалась совершенно рабочей, и значительно увеличившейся в объёмах. То же самое было с надпочечниками. Но удивительнее всего были изменения эпифиза или шишковидной железы. Она в норме у здоровых людей достигала примерно сантиметра в диаметре и формой напоминала вытянутый овал, похожий на сосновую шишку. У тех же, кто «переходил» больше десяти раз, вместо одной «шишки» обнаруживали три, на одном протоке, больше похожих на ольховые. Или на трефовую-крестовую карточную масть. Совсем другой структуры, и даже по цвету, как уверяла Таня, отличавшихся.

Вся эта удивительная органика для меня не значила ровным счётом ничего. Кроме того, что я не раз ощущал и видел своими глазами её результаты. Живую и здоровую старушку, которой, конечно, на вид меньше семидесяти не дашь. Но ей-то было почти сто тридцать! И то, как она удержала меня вертикально на собственной могильной оградке сидячего, а тем более — на крыльце, стоячего, за рукав. Одной рукой. А во мне, на минуточку, было девяносто с лишним кило.

— А Коша был одним из первых, в двадцать четвёртом году. Тысяча девятьсот, — тихо пояснила Танюха. Поняв, видимо, по моему лицу, что мне уже пора было пояснять.

Мы в агентстве, случалось, организовывали и кошачьи выставки, всякое бывало. Помню, разговорился там, в аду для аллергика, каким я, слава Богу, не являлся, с увлечёнными людьми, по большей части — сильными и самодостаточными женщинами. Они и просветили, что переводить кошачий возраст в человечий, просто умножая на семь, в корне неверно. У «чудесных и волшебных животных, наполненных любовью и магией», всё это работало как-то по-другому. За первый год они вырастали по нашим меркам до пятнадцати-восемнадцати лет. За второй прибавляли ещё девять. А потом начинали с каждым последующим своим годом накидывать по четыре-пять человеческих примерно. Замедляя старение. Тогда я вежливо кивал и иногда даже ахал, удивляясь чудесности мохнатых созданий, смотревших на меня из клеток безо всякого уважения. Теперь же я даже калькулятор в смартфоне открыл. Узнал, что Кощею получалось четыреста двадцать два. И закрыл одновременно и калькулятор, и глаза.

— Понять, конечно, тяжело, — робко повторила Таня. А я только кивнул, не открывая глаз. Ещё как тяжело. Но, с другой стороны, характер старого матерщинника это объясняло ещё лучше, чем древняя вражда с соседским алабаем. Которая, в сравнении со стажем самого кота, выходила вовсе даже и не древней, так — сущие пустяки.

— И каждый из них живёт в каждом из вариантов. Которых бесконечно много. Ну, то есть в тех, где мир не погиб, где Москва не затоплена, где их не расстреляли свои и не отравили чужие, — глуховато звучал её голос. Будто бы тоже откуда-то из другого варианта. — А ты можешь, как баба Дуня сказала, попасть не только в своё детство. Но и в несколько поколений предков.

И она вдруг отшатнулась, едва не опрокинув стул. Потому что глаза, которые я распахнул, услышав такое, вряд ли походили на те, обычные, какие она привыкла видеть на скучном до безэмоциональной унылости лице Михи Петли. Судя по всему, маска треснула снова, как и шаблон. Как и все представления о мироздании. В который раз.