Он смотрел на меня долго. Потом схватил за рукав и потащил за собой к подворотне, шепча горячо, но совершенно точно не безумно:

— Пошли, ангел мой, пошли, Фаддеюшка, поговорим!..

Мы шли молча. Я был ростом метр восемьдесят пять, прадед, судя по тому, что ноги были чисто визуально чуть дальше привычного, даже повыше. Распутин имел рост «сто девяносто три», это я откуда-то, наверное, из свежей, «местной» памяти, знал. Пожалуй, будь Михаил-Фаддей пониже, да даже с моими прежними габаритами, мне пришлось бы семенить за спешившим монахом-целителем едва ли не трусцой. А так — двигались широким шагом, огибая прохожих. Многие из которых узнавали старца: кто-то почтительно кланялся, кто-то улыбался пренебрежительно. Гороховая, Невский, Морская — город жил своей жизнью: трамваи, автомобили, толпы народу. Так, будто война, с которой ефрейтор Фаддей вернулся редким чудом, где-то невообразимо далеко. Здесь же всё как всегда — магазины, рестораны, дамы в мехах.

«Вилла Родэ» тоже как и всегда стояла на углу Морской и Вознесенского. Фешенебельное заведение: мраморные колонны, зеркала в тяжёлых золочёных рамах, хрустальные люстры, персидские ковры. Метрдотель в чёрном фраке поклонился Распутину — знал, конечно.

— Григорий Ефимович, ваш обычный кабинет?

— Давай, — старец прошёл, не глядя.

Кабинет был на втором этаже. Небольшой: стол, диван обитый бордовым бархатом, буфет с графинами, окно на Морскую. Пахло хорошим табаком, духами, чем-то сладким.

Распутин скинул поддёвку и плюхнулся на диван. Достал из кармана серебряный портсигар — подарок императрицы, с вензелем «А. Ф.».

— Говори, солдат. Всё говори, что Святой Егорий поведал. С самого начала давай.

Я сел рядом, ссутулившись, глядя прямо перед собой в ковёр на полу. В моём понимании это была лучшая поза для того, чтоб делиться небесными откровениями.

— Шестнадцатое декабря сего, тысяча девятьсот шестнадцатого года. Юго-Западный фронт: войска генерала Брусилова удерживают позиции от Припяти до румынской границы. Северный фронт генерала Куропаткина стоит под Ригой. Западный фронт генерала Эверта — от Двинска до Пинска. Кавказский фронт великого князя Николая Николаевича — в Турции, у Эрзурума и Трапезунда.

Распутин слушал, прищурившись.

— Ты это мог и из газет узнать!

— В газетах не напишут, что у Брусилова кончаются снаряды, — я продолжал так же ровно. — Не пишут, что Западный фронт Эверта саботирует наступление — генерал боится потерь и сам не верит в успех. Не пишут о том, что в Ставке в Могилёве интриги: генерал Алексеев против великого князя Николая Николаевича, и оба они против военного министра Беляева. Не пишут, что на Путиловском заводе готовится забастовка — смутьяны-революционеры агитируют, раздают эти листовки свои, крикунов по цехам рассылают. Про то, что в Думе Милюков и Гучков готовят заговор — хотят заставить Папу отречься в пользу Алексея Николаевича с регентством великого князя Михаила Александровича — тоже не напишут.

Распутин выпрямился рывком, аж с хрустом.

— Это… это знают только…

— Только Ставка, только министры, только сам Папа, — я кивнул наверх. — А я знаю больше них. Знаю, что дня три назад в Ставку приехала Александра Фёдоровна — упросила императора вернуться в Царское Село. Боится за него…

Старец встал. Прошёлся по кабинету. Остановился у окна.

— Неужто угадал я в том письме-то?

— Как Бог рукой твоей водил. Предадут государя императора. Расстреляют всю Семью — Папу, Маму, Алексея Николаевича, великих княжон Ольгу, Татьяну, Марию, Анастасию. Всех. В подвале. В Екатеринбурге. Летом девятнадцатого года.

Распутин обернулся, снова резко, порывисто. Лицо его было белым.

— Да как же это⁈ Не может быть!

— Может, — я кивнул. — Тебя как убьют — Мама веру потеряет и опору, кричать станет да плакать. Папа будет её утешать вместо того, чтоб державой управлять, как требуется, как полагается. В феврале будущего года — революция. Отречение императора, позорный арест, дальняя ссылка и расстрел. Потом большевики и красный террор. Сотни тысяч мёртвых, миллионы! Церкви взрывать начнут, да не враги, германцы с австрияками, а свои же. Священников на крестах вешать будут.

Он схватился за стол, склонившись, и теперь дышал тяжело.

— Что же делать-то? Как остановить?

— Святой Победоносец велел первыми бить, — я встал и подошёл к нему, упершись кулаками в стол напротив, лицом к лицу. — Сегодня, сейчас. Очистить Ставку от предателей. Дать Брусилову всё, что нужно для победы. Выжечь да выморозить, как тараканов-прусаков, всю сволоту в армии, в правительстве, в Думе. Жёстко, быстро, без суда и жалости. Война идёт — некогда церемониться.

Распутин помолчал. И вздохнул, кажется, вполне искренне.

— Не поверят мне, солдат. Папа… он добрый. Мягкий. Не может кровь проливать.

— Сможет, когда увидит доказательства. Не слухи, не бредни юродивых и всяких заезжих гипнотизёров, а верные сведения от верных людей. Я напишу имена, факты, даты. То, что знают только в Генштабе, и то единицы. В контрразведке и то не все. Найди, Григорий, оттуда кого-нибудь, пусть проверит. Но хорошего человека, нашего!

Как было сказано, помимо прочего, в блокноте с уточками, Распутин делил всех людей на «наших» и «не наших». Первым помогал деньгами, протекцией, советами. Со вторыми даже не разговаривал. Так, говорят, было и с великим князем Димитрием Павловичем. Тот планировал женитьбу на великой княгине Ольге. Но после того, как отец Григорий прознал о противоестественных забавах двоюродного брата императора и, как умел, по-простому, прилюдно и громогласно, потребовал от княжон после рукопожатия с ним вымыть руки, и лучше бы водкою, планам сбыться было не суждено. А тобольский странник заимел себе лютого врага. Тогда, как и всегда, наверное, в высших эшелонах власти не принято было называть вещи своими именами. Увлечения молодых князей и дворян могли не одобрять, сдержанно осуждать, выражать недовольство. Так и делали почти все, кроме, разумеется, просвещённых европейцев при Дворе. Которым было выгодно, чтобы в Российской империи всё шло через задницу.

По Распутину было видно, что он сомневался, тяжко, трудно раздумывая над тем, какое принять решение.

— А коли обманешь?

— Я-то? — даже удивился ефрейтор-штабс-ротмистр. — Слова Святого Георгия передав?

— Егорий-то, брат, Егорием, а в ссылку не он отправится, — с простоватой мужицкой хитрецой глянул он. Но глаза были гораздо сложнее и не соответствовали этому привычному образу деревенского пройдохи.

— Коли что-то из сказанного мною ложью окажется — на плаху лягу, на виселицу пойду! — горячо выкрикнул я. И, заметив сомнения старца, полез за пазуху. Обрывков бумаги с основными, так скажем, тезисами, я успел за утро исписать три. Этот был вторым.

— На-ка вот, читай. И подумай, кем надо быть, чтоб совершить такое. И даже просто придумать, чтоб написать вот эдак.

Старец схватил листок. Читал, губами шевелил. Потом бросился к двери, распахнул, гаркнул:

— Телефон! Живо!

Метрдотель принёс телефонный аппарат — чёрный, с медной трубкой на шнуре, с ручкой динамо-машины. Поставил на стол, поклонился, вышел. Распутин крутанул ручку. В ней что-то щёлкнуло, загудело.

— Алё! Голубушка, дай мне Царское, дачу фрейлины Её Величества, Вырубовой Анны Александровны! Григорий Распутин у аппарата!

Он говорил чётко, твёрдо, будто команды раздавал. Научился же, хоть и был простым крестьянином, сыном ямщика. Вот уж воистину богата талантами землица русская. В раструбе что-то зашипело и щелкнуло.

— Вас слушают, — ответил мелодичный женский голос сдержанно.

— Аннушка, голубушка, это Григорий! Слушай меня внимательно — дело государственное, безотлагательное, — теперь он говорил горячо, быстро, порывисто. Совсем не так, как с телефонисткой до этого.