А тут последняя фраза прямо удалась. Спины стали прямее, а взгляды — острее у всей троицы.

— Ну сокол! Орёл! Я б с тобой в разведку пошёл! — дед Володя аж в ладоши хлопнул.

— На Наполеона? — улыбнулся я. Почувствовав, что теперь можно было и пошутить. И даже, пожалуй, нужно.

— Да хоть на Андреаса фон Фельфена, — весело воскликнул старик. — Такие, брат, в любую пору нужны были, на вес золота, да кабы не дороже. Чтоб не дуриком в атаку бросаться, народ тыщами губя, но и не тянуть лишку кота за…

То, с каким тревожным видом он заозирался вокруг, давало понять, что репутация у Кощея была сомнительной не только среди меня.

— Гуляет он, не слышит тебя, не дрейфь, Вовка, — со смехом успокоила оглядывавшегося старика баба Дуня. — Они, Миша, тоже не ладят. С тех пор, как Володя предложил Кошу кастрировать в тридцать восьмом, чтобы возможных случайных мутаций среди московских кошек избежать.

— Ну-у-у, как так можно⁈ Это же не по-товарищески! — вполне искренне возмутился я.

И вслед за этой репликой в древних стенах рассмеялись уже мы все вчетвером.

Перед самым выходом, говоря романтически — когда старики уже собирались отвалить камень пещеры Иосифа Аримафейского, баба Фрося протянула мне пузырёк тёмного стекла. Я удивлённо поднял на неё глаза.

— Ты ж причастился малость святых даров-то, — пояснила она. А я вздрогнул. Видимо, библейские настроения распространялись здесь, в склепе, даже на героических чекистов. — Нам не с руки, чтоб тебя что-то отвлекало от основной задачи.

Я послушно откупорил старинного аптечного вида скляночку с притёртой стеклянной пробкой, какие, кажется, только в музеях видал, и хлебнул. По телу будто искры пробежали, и я, по-моему, даже их видел. Волосы, по крайней мере, точно встали дыбом.

— Ого, — только и смог вымолвить Миха Петля, когда воздух проник в лёгкие и вылетел из них. Пахнувший, кажется, кофе, хвоей и какими-то травами, опознать которые я не мог.

— Ого-го! — гордо подтвердила вторая старуха, точно так же, как и первая, после того, как отпоила меня чем-то вслед за посещением адской парилки. Видимо, это была фирменная присказка бабы Фроси, которую озвучила тогда баба Дуня. А «ого!», наверное, говорил любой из тех, кому довелось испробовать её зелий.

— Вам, Евфросиния Павловна, можно очень неплохие деньги зарабатывать в фармакологии, — искренне заявил я, прислушиваясь к собственным ощущениям. Нет, глоток-другой крепкого совершенно точно не лишил бы меня способностей к прямохождению или логическому мышлению. Но старая привычка контролировать и тело, и мысли, показывала, что любимый напиток Черчилля пропал впустую. Голова была совершенно ясная, а выдыхал я исключительно безалкогольные пары́.

— Мне, Мишаня, деньги давно ни к чему. Я, считай, исключительно из любви к искусству варю всякие зелья-снадобья. Для личного пользования, начальник, — она усмехнулась, но перед этим сделала исключительно честное лицо, будто сотруднику ГНК клялась в верности уголовному кодексу.

— Верю, какие могут быть вопросы? Приятный напиток. Спасибо большое, баба Фрося, — честно признался и поблагодарил старую ведьму я.

— На здоровье и во благо, Миша, на здоровье и во благо, — задумчиво кивнула она. Выходя из тьмы во тьму передо мной.

Дед Володя, шедший замыкающим, фонарик погасил до того, как баба Дуня открыла бесшумно мраморную стену склепа. Видимо, чтобы не нарушать старых правил светомаскировки.

— Мля-а-а, — раздалось снаружи знакомым басом, нечеловеческим. Потому что кошачьим.

— И тебе не хворать, старый демон, — буркнул старик у меня за спиной.

Кот встречал нас, как генерал на плацу: смотря пристально и едва не обнюхивая, подступая и заглядывая в глаза каждому. Так сходу и не припомню, когда последний раз ловил на себе такой внимательный взгляд. Но, кажется, даже кот не уловил лишнего. Значит, гаишникам тем более ничего не светило.

— Ну что, всё обшарил, морда? — ласково поприветствовала кота баба Яга.

Тот издал какой-то звук, который я, по крайней мере, точно определил, как утвердительный.

— Пошли, ребята. Чисто, — махнула рукой товарищ генерал-лейтенант. И мы вышли из склепа в кладбищенский мрак.

— Вас подвезти? — поинтересовался я вежливо.

— Спасибо, Мишаня, но нам в разные стороны, — непонятно ответила бабушка. — Давай так: ты завтра отработай без спешки и суеты, штатно. Вечерком тебе письмецо прилетит. Ты сделаешь романтическое лицо… ну, попытаешься, по крайней мере, велишь секретарю заказать букет, торт и две бутылки сухого, ну, или чего у вас там теперь заказывают в таких случаях. А потом попрощаешься с коллегами и с лицом, предвкушающим адюльтер, отчалишь. Справишься?

— Надо будет в словаре посмотреть значение слова «адюльтер». И перед зеркалом потренироваться, — с озадаченным видом отозвался я.

— Вот жук, а? Узнаю Дунькину породу, — дед Володя ткнул локтем в бок бабу Фросю. Улыбались они совершенно одинаково, одобрительно.

— Ну уж не наговаривай, глупее, чем есть-то, не кажись, — хмыкнула бабка. — Просто из тех слов, какими у вас нонче обозначают нужное событие, мне не нравится ни одно. А один францисканец давным-давно ещё советовал не плодить сущностей и не выдумывать новых слов взамен старых.

— Согласен. И куда мне надо будет ехать на… Нет, определённо, прав был тот монах. Куда мне следует прибыть к адюльтеру? — вовремя поправился я под сдавленное фырканье старика. Он натянул вытертую ушанку из искусственного меха, которая его образ старого полоумного бобыля дополняла идеально.

— Хорошо сказано, по-нашему: «прибыть к адюльтеру»! — одобрительно хмыкнула и баба Фрося.

— Прибудь к другу своему, где обелиск стоит. Там последние инструкции будут. Мы, сам понимаешь, разом сорваться из-под надзора не сможем, Мишань. Да и толку-то от нас особенно и не будет там. Так что на задание сам пойдёшь. Готов? — прищурилась на меня бабуля-патологоанатом.

— Всегда, — ответил я с восторженной интонацией слесаря-кустаря Виктора Михайловича Полесова, кипучего лентяя. Подумав вдруг о том, что мне это амплуа подошло бы идеально. Если бы не необходимость мир спасать, пусть и в прошлом.

— Орёл, орё-о-ол! — хлопнул мне по плечу странный старик, проходя мимо. За несколько секунд до того, как вся их троица исчезла из виду. И только едва различимые удаляющиеся скрип снега и хруст наста говорили о том, что встреча в склепе мне не померещилась.

— Миша, ты? — встретил дома голос мамы.

— Я, мам! — отозвался я. Снова ощутив, как потеплело на душе.

— Проходи на кухню, там ужин под полотенцем! — под бубнёж телевизора велела она.

Я уже доедал, когда вошёл Петька.

— Приятного аппетита, пап, — сказал он привычно. Но как-то чересчур равнодушно, чем насторожил.

— Спасибо, — вежливо ответил я, присматриваясь к сыну. — Мама?

— Откуда ты… Ну да, — вздохнул он и сел рядом, когда стул, сдвинутый моей ногой под столом, сам гостеприимно намекнул ему на это.

— Чего хотела? — последний кусок котлеты внезапно утратил вкус и стал суховат. Как и мой тон.

— Попивает, кажется, — безрадостно ответил он. — Звонит по сто раз на дню, плачет…

Я молчал. Мне, наверное, надо было что-то сказать. Но не было ни малейшего желания. Пропало, как и вкус у маминых котлет. Мама…

— Петь. Ты уже большой мальчик. Почти как я. И мы можем с тобой говорить честно. Можем же?

— Всегда могли, чего поменялось-то? — вскинул брови Петька.

— Ничего, думаю. Ситуация, сам понимаешь, неприятная. Тебе, мне, ей. Но начали не мы с тобой, так?

— Так, — кивнул он грустно.

— Через две недели судья нас разведёт. У мамы остаётся дом, бизнес, счета и активы, всё, что было оформлено на неё. Это очень прилично, Петь. Ты прости, что я так сухо и спокойно говорю.

Он снова кивнул. Наверное, понимая, что я мог бы и не говорить вовсе.

— Ты можешь и будешь с ней встречаться, видеться, общаться — это же мама. Просто я совершенно точно там жить не буду. Если ей нужна будет какая-то помощь — дай знать, всё решим.