Вот только пугать её я не хотел ни при каких обстоятельствах. Хватит и того, что я её бросил и обрёк на смерть в одиночестве. Или только брошу и обреку? Нет!!!

— Свет, — это было, наверное, одинаково похоже на шёпот и на крик. Хоть и прозвучало еле слышно.

— Что случилось, солнце? — она поднялась с пледа, на котором они лежали с Танюхой, слушая один на двоих плеер, и пошла ко мне. Живая. Моя Света…

Я прыгнул вперёд. С невысокого обрывчика, где мы ставили машины, приезжая сюда, спускаясь вниз, на крошечный песчаный пляжик пешком. И через миг оказался рядом с ней, своротив по пути мангал, но не заметив этого. Я, наверное, и на кирпичную стену внимания бы не обратил.

— Да что с тобой, Мишунь? — она, кажется, и впрямь начинала пугаться. Этого допустить было нельзя.

— Соскучился, — ляпнул я первое, что пришло в голову. — Айда купаться!

Схватив взвизгнувшую Свету в охапку, ещё в два прыжка оказался в воде. И опустился на колени, держа её на руках. А потом макнул свою звеневшую голову в Волгу, следя за тем, чтобы руки с драгоценной ношей не шевельнулись. И заморгал под водой изо всех сил. Потому что точно знал, что мои слёзы напугали бы её ещё сильнее.

Ладонь провела по плечу. А потом тонкий пальчик осторожно постучал по голове, намекая на то, что пора бы и воздуха глотнуть. И я поднялся на поверхность, как Наутилус, с тучей пузырей и брызг, по-волчьи отряхиваясь.

— Свет, у него солнечный удар, что ли? — лениво спросила с берега Танюха. — Ты бросай его тогда, нафига тебе ещё и Солнцем отбитый?

— Сама своего бросай, — вздёрнула возмущенно нос Света, обнимая меня за шею. И выезжая на берег, как какая-то древняя богиня из морской пены. Только вот моря не было, и пены не было — Волга была, прозрачная, как хрусталь. И богиня была. Моя.

— Ну вот сейчас приедет — и брошу, — так же плавно согласилась Таня.

А меня приморозило к берегу. Я замер по щиколотку в воде. Потому что отчётливо, до боли точно вспомнил. И этот день, и этот пляж, и этот разговор. Только в моих предыдущих памятях я в шутку бросил Свету в воду, потому что она пыталась помешать мне додумать мысль о недавнем заку́се с «синими», в котором меня что-то смущало тогда. Будто чуял, что не просто так всё это случилось. А потом и правду узнал. А Танька потом за эту, только что произнесённую, фразу чуть сама себе язык не откусила, еле успел челюсти расцепить ей. И это было очень страшно. И я теперь точно знал, почему именно.

— Прости, Свет, потом всё объясню, — выдохнул я, осторожно уложив её на плед, рядом с поморщившейся от нечаянно упавших капель Танюхой. Они обе в купальниках смотрелись потрясающе. Но только вот сейчас мне было совершенно не до красоты.

— Мне не нравится, когда ты так говоришь, — взволнованно ответила Света, стараясь заглянуть мне в глаза. — Обычно потом ты долго молчишь, пока в сознание не придёшь, Петля! Ну-ка отвечай, что задумал⁈

Но спорить, объяснять, отвечать мне было некогда. Разговоры можно было отложить на потом. Если только получится успеть. Надо было успеть, обязательно надо было…

— Потом, Светунь, — я чмокнул её в щёку и побежал наверх, к машине.

— Все мальчишки дураки, Свет, — Таня поправила очки и повернулась к Солнцу спиной. Но этого я уже не видел.

Тогда у меня была тёмно-вишнёвая «девяносто девятая», капризная инжекторная полуторалитровая дрянь, которая иногда заводилась, только если сама очень этого хотела. Но в тот раз повезло. Трава и земля полетели во все стороны из-под вывернутых передних колёс, из-под берега донеслись возмущённые крики девчонок. Но мне было не до них. Я думал только о том, чтобы проклятые две точечки между числами электронных часов моргали помедленнее. А само корыто ехало побыстрее. Хотя куда уж…

У Кирюхи была «Тройка» BMW, «Тридцатка», в кузове Е30. Он приобрёл её по большой оказии, почти «чистую», всё равно заняв прилично денег, но моментально стал «первым парнем на деревне». Ну а как ещё, на чёрной бэхе-тройке-то, да с «ангельскими глазками», да тонированной, да с музыкой? Но, поговаривали, собирался продавать. Чтобы на квартиру им с Танюхой поменьше осталось накопить. С этой машиной было связано много историй, забавных, интересных и тревожных. На ней было очень удобно приезжать на «переговоры» в районы — там народ сразу проникался, считая нас с ним гораздо более серьёзными людьми, чем мы тогда были на самом деле. Кто попало по Твери и области на BMW, которые тогда уважительно называли «боевая машина вора», не рассекал. Самая плохая история случилась с моим другом и его «тройкой», когда его в ней расстреляли с трёх стволов в упор. Сегодня. Через пятнадцать минут. Уже четырнадцать.

Капризная красная сволочь летела птицей, будто поняв, что я не просто так взялся выжимать всё из каждой из чахлых семидесяти семи лошадей под её капотом. Народ в деревнях орал и грозил кулаками и палками вслед. Мне было плевать. Я должен был успеть. И я успел.

Хмурые следаки показывали материалы дела нехотя. И не из-за того, что это было по закону не положено, а из-за того, что были уверены в том, что странному молчаливому парню по фамилии Петелин вряд ли смогут помочь. Три «пустых» калаша, куча гильз, следы протектора — вот всё, что осталось на обочине. Кроме расстрелянной «Тройки» и Кирюхиного трупа в ней. Но у нас со следственными органами была разная мотивация. Они охраняли менявшийся регулярно закон, едва начавшийся призрачно появляться на Тверских землях порядок и не менее призрачный покой граждан. Живых. Я поклялся отомстить за мёртвого друга.

За пару недель до этого были неприятные «переговоры», на которых не могли помочь ни немецкий транспорт, ни итальянские костюмы. Они, кстати, были на наших визави, мы с Кирей были «в спортивном». Удобно, привычно, недорого. Идеальные критерии выбора униформы для тех, кто родился и вырос тогда и так, как мы с ним. Предметом обсуждений был чемодан. Его мы случайно нашли в лесу. Это была рабочая версия.

Ещё раньше мы организовали и провели день рождения. Ну, по факту это был первый день в родном городе одного условно-досрочно освобождённого тверичанина, который садился ещё калининцем. Да, на заре нашего агентства, тогда бывшего скорее слабо организованной группой без образования юридического лица, мы брались за всё. И старались сделать так, чтобы недовольных не было. В ряде случаев это было бы попросту опасно, а временами могло грозить травмами, с жизнью вряд ли совместимыми. За успешно проведённое мероприятие «юбиляр» вручил мне пачку хрустящих американских президентов, а в довесок к ним — кожаный «дипломат». Я не стал смотреть, что в нём было, держа марку. Поэтому содержимое мы изучали вечером втроём с Кирюхой и Стасом. Который, посмотрев бумаги, заикаясь гораздо сильнее обычного, крайне настоятельно рекомендовал нам «ут-т-топить кейс раньше, ч-ч-чем он ут-т-топит вас!». Там, помимо прочего, были векселя «на предъявителя», доверенности и другие документы, касавшиеся одного комбината. Точнее, доли в нём. И тогда я послушал Кирю, а не Стасяна, решив, что хозяин чемоданчика, или тот, кто хотел бы им стать, сам нас найдёт и предложит поменяться. Почему бы и не на двухкомнатную квартиру, например?

«Именинник» прожил на свободе ещё ровно три дня и уехал под большой и красивый мраморный «туз кресте́й». Фатум, об открытии которого дедом Володей я тогда не знал, окружал всех и каждого. В Твери той поры — особенно навязчиво. Поэтому случайно выжившие мальчики все до единого вырастали фаталистами. А нам забили те самые переговоры.

Со стороны оппонентов выступал широко известный в городе и набиравший вес в области Саша Бур. Он был старше нас всего лет на пять, и провёл эту разницу на курортах Магаданского края, чем весьма гордился. И разговор сразу как-то не задался.

— Надо отдать, парни. Это не ваше, — наставительно вещал он, сидя перед нами на корточках.

— Это ничьё, Саша, — из той же позы спокойно ответил Кирилл. Он в таких беседах не терялся никогда.