— Типа фантомной боли? Ноги нет, а она болит? — без особой уверенности уточнил я.

— Вот! Точно, это слово баба Фрося говорила! — закивала Таня.

Отлично. Просто замечательно. Радовало только то, что баба Дуня, погибшая от лучевой болезни, выглядела чересчур живой для проекции поражения смертельной дозы радиации. Я подумал — и стянул свитер, а за ним и футболку. Поймав себя на мысли, что ожидал увидеть её красной.

На плече обнаружился округлый шрам, которого там раньше не было. Посмотревшая по моей просьбе на спину Таня сперва ахнула, потом задышала часто, а потом подтвердила, что выходное отверстие тоже обнаружила. И не только его.

— На тебе же живого места нет, Миша, — выдохнула она. Но я как-то пропустил мимо ушей. Жив — и ладно. А что шкура стала сильнее рваной-штопаной — так мне трусы в журналах не рекламировать.

На груди и животе шрамы были больше. Незнакомый доктор явно вдумчиво искал внутри что-то важное. Скорее всего, мою жизнь. И, вполне возможно, даже нашёл бы. Если бы в этом варианте развития событий студент Михаил Петелин не умер. А потом через двадцать лет случайно ожил чёрт знает где, выспавшись на печке под свист медного чайника. Хотя какой там «выспавшись»…

— А говорили они про то, что эти фантомные боли проходят? Или могут пройти, хоть теоретически? — без особой надежды уточнил я.

— Да что ж за беда-то со мной, всё перепуталось в голове, — воскликнула Танюха и рванулась к своему рюкзачку. — Баба Фрося же говорила! Как я так?

Под причитания и лишние риторические вопросы, она достала что-то, похожее на школьный пенал, с каким я ходил до третьего класса. Открыла пряжку-застёжку и развернула рядом со мной на столе. Внутри обнаружилась какая-то батарея ампулок и пузырьков. И если ампулы были вида вполне современного, фабричного, то пузырёчки напоминали тот, из которого Евфросиния Павловна напоила меня ведьминым антиполицаем перед выходом из склепа. Только стёкла были разного цвета: прозрачные, кофейные, зеленоватые, жёлтые. Ученица двух старых ведьм и одного сумасшедшего старика сноровисто набрала из разных сосудов разных жидкостей, шевеля губами, будто проговаривая про себя рецептуру или технологию. Или заклинание.

— Давай руку, — скомандовала она. И вскинула брови удивлённо. Не заметив за приготовлениями, что рука и так лежала перед ней, а под плечом я уже затянул жгутом брезентовую ленту ремня. Поняв, что без уколов не обойтись, подготовился. А чего время зря тратить? Тем более, в том, что Оно всегда есть, я, в отличие от бабы Яги, серьёзно сомневался.

Ведьмино варево, ну, или вершина фармакологии, химии и гомеопатии, подействовало через минут пятнадцать. Меня сперва бросило в жар, потом в холод, потом кожа покрылась крупными каплями пота, при этом почти полностью утратив чувствительность. Раньше я бы утёр лоб и брови, например, а сейчас понял, что пот с них течёт градом только тогда, когда в глазах защипало. Танюха принесла воды в ковше и начала утирать мне лицо.

— Тебе лечь надо, Миш. Сейчас знобить начнёт, а потом печь станет. Она говорила — сильное средство, мёртвого поднимет.

— Это очень актуально. Оба пункта в самый раз, — кивнул я, трясясь так, будто стоял голышом на пронизывающем ледяном ветру.

Мы в четыре руки стянули с меня барахло, что промокло насквозь. Радовало то, что я, кажется, почувствовал, как скользила по левой ноге штанина. Больше не радовало ничего. Рухнув, не удержавшись, на зашелестевшую сетку кровати, оцарапав подмышку о выскользнувшую из-под неё доску-костыль, я успел только недовольно сморщиться от боли. И заснул.

Сон был обычным, не «переходным». По крайней мере, мне очень хотелось на это надеяться. В нём мимо проходили друзья, одноклассники, соседи, знакомые. Много, очень много народу. Живых среди них не было никого. А я с замиранием грохотавшего сердца вглядывался в лица. Жутко, до одури боясь узнать среди них тех, кого в этой веренице не должно было быть. Понимая, что моё «не должно» имело все шансы не совпадать с точкой зрения Времени. И физически ощущая, как раздражало Его то, что я делал и собирался делать дальше. Но ни тени, ни единого намёка на сомнение не чувствовал.

— Тань, дай попить, — просипел я, когда понял, что сон с бесконечной чередой покойников наконец закончился.

— Держи, холодная, — она что, так и сидела рядом всё это время? — Ох, мамочки…

— Чего? — судя по её лицу, со мной явно что-то было не так.

— Зря ты с подушки сполз и на сетке лицом вниз спал. У тебя на морде можно в шашки играть, — вроде бы усмехнулась она, подавая ковшик, но как-то невесело.

Я провёл ладонью по лицу. И тоже попробовал улыбнуться.

— Ой, не надо, Петля, рано тебе скалиться так пока. Жуть какая, — она аж отвернулась, вздрогнув.

Проспал я, как выяснилось, почти весь день. Спасти Кирюху в прошлом, но умереть самому для того, чтобы их с Танюхой убили чуть позже, получилось за неполных три часа. С печки я свалился около восьми утра, а ложился в районе пяти, после тех самых «третьих петухов». О том, как странно переплеталось Время в прошлом и настоящем думать не хотелось. Во-первых, если уж дед Володя в этом не разобрался — то куда мне-то соваться? А во-вторых, даже пойми я, как течёт Оно там и здесь — это ничем мне не помогло бы.

Ноги обрели чувствительность и даже почти полностью вернулась подвижность. Бегать и танцевать, конечно, пока вряд ли стоило, да и ситуация как-то не располагала к танцам, зато ходить я начал, чему обрадовался непередаваемо. Всё-таки, мало нужно человеку для счастья. И очень жаль, что понимание этого приходит слишком поздно и не ко всем. Медленный, отвратительно медленный поход в морозные сени показался мне чудесным путешествием, я смотрел под ноги и по сторонам, как турист в чужой стране, замечая детали, каких не помнил ни в детстве, ни с того прошлого посещения тогда ещё мёртвого дома. Обрывки каких-то жёлтых бумажек на вениках сухих трав, что свисали из-под потолка. Подковки, прибитые над каждой притолокой. Сколотый уголок оконного стекла в деревенском туалете, откуда нещадно дуло в спину. Фамильная дотошность будто бы наращивала обороты, выходя на какой-то новый, не доступный ранее уровень. Наверное, это было кстати.

Вчерашние гостинцы от Лены из «СпиЦЦы» тоже оказались очень кстати. Ведьмин сон после зелья, кажется, вытянул из меня все силы и всю энергию, и домашняя сытная еда была к месту, как никогда. Таня смотрела на меня, как мама, когда я прибегал с улицы маленьким, и набрасывался на всё, что было на столе. Какая-то тихая радость, умиротворение были в её глазах. И это, наверное, тоже было кстати. А потом мы полезли на чердак.

В старых деревенских домах Временем пропитано всё: каждое бревно сруба, каждый уголок наличника, каждый гвоздик. Но в подвалах и на чердаках это ощущалось почему-то сильнее, особенно остро. То ли от запаха пыли и запустения, то ли от темноты, что прятала в себе тайны. В детстве мне всегда казалось, что в погребе и над потолком кто-то жил. Не мыши, что забавно топали за обоями, и не птицы, жившие под стрехой летом. Голоса птенцов, начинавших кричать с первыми лучами солнца, я помнил прекрасно. Гнездо было со стороны кухни, за завтраком их было слышно через приоткрытую форточку. Я подходил к подоконнику, на котором стоял вечный столетник, сок которого мне закапывала мама от насморка, смешав с морковным. И смотрел за тем, как сновали туда-сюда скворцы-родители, принося еду своим шумным птенцам. Жизнь шла своим чередом, без изгибов, петель и узлов. Теперь на подоконнике не было колючего цветка. На окнах не было ни тюля, ни занавесок. И сами они до недавнего времени стояли забитыми крест-накрест потемневшими от времени досками. И давным-давно никто не пел ни внутри мёртвого дома, ни снаружи. От этой мысли неожиданно стало холодно спине. Я поднял со стола фонарь и направился на чердак. Напевая про то, что от весёлых песен на сердце легко. Или должно было стать легко.