– Звучит неплохо, – признал я. – Сколько просят?

– По пятьсот рублей в месяц за каждую.

– Нормально. Берем.

– Отлично! – обрадовалась Люда. – Тогда я сама их завтра туда свожу на пробные занятия и всё оформлю. Я уже договорилась с директрисой.

– Люда… – я искренне растрогался. – Спасибо тебе огромное. Я перед тобой в долгу.

– Ой, не скромничай, это я с тобой вовек не рассчитаюсь! Ты только маму предупреди, чтобы она их со мной отпустила.

Закончив разговор с Людой, я мысленно прикинул дальнейшие действия. Имидж у нее среди наших соседей был, мягко говоря, так себе. Моя мама меня‑то с ней могла не отпустить, не то, что младших сестренок. Поэтому маму предупреждать об этой затее было абсолютно бесполезно – только скандал провоцировать.

Придется самому вырываться с работы, собирать всю эту компанию «благородных девиц» и лично везти их в ДК. И заодно озаботиться поиском какого‑нибудь надежного бомбилы, который будет возить их туда‑сюда на занятия. Нечего девочкам по нашим небезопасным улицам шастать. Коляна успокоили, но подобных ему по нашему городу еще колесило немало. Степан на роль семейного шофера уже категорически не подходил – такой ценный, боевой актив, готовый возглавить охранное агентство, нужно было использовать с умом.

Решив эту логистическую задачу, я потянулся к дисковому телефону. Шумно выдохнул, успокаивая нервы, и по памяти набрал Катин номер.

Раздалось несколько длинных гудков, затем на том конце сняли трубку.

– Добрый день! – бодро начал я.

– Здравствуйте, – ответил красивый, глубокий и весьма солидный женский голос.

– А Катю можно позвать к телефону?

– А кто ее спрашивает? – голос оставался идеально вежливым, но в нем отчетливо проскользнули сканирующие нотки.

– Это Олег, ее однокурсник.

В трубке повисла короткая, выразительная пауза.

– Если вы на самом деле ее однокурсник, – голос разом потяжелел и стал на пару градусов холоднее, – то должны знать, что Катя сейчас на занятиях.

Блин! Вот это я влип! Я со своими криминальными разборками, генералами, ксероксами и некрологами настолько выпал из нормальной реальности, что совершенно забыл о банальных вещах: приличные девушки в середине дня добросовестно сидят на парах!

Пришлось прямо на ходу, отчаянно импровизируя, выстраивать спасительную легенду.

– Да, я знаю… – забормотал я, пытаясь изобразить простуженного студента. – Просто… мне лекции очень нужны были, я заболел и… вот, думал застать ее…

– Я передам Кате, что звонил Олег, – ровно и непреклонно отрезала женщина. – До свидания.

Щелчок. И частые, безжалостные короткие гудки.

Я положил трубку на рычаг и потер лицо руками. Черт, как‑то совсем неудачно я зашел. Бездарно спалился на пустяке. И кто это вообще был? Катина мама? Голос звучал властно, но при этом как‑то слишком отстраненно, без типичной материнской тревоги из серии «что за хулиганы звонят моей девочке». Или, может, экономка? А что, вполне реальный вариант. Если у них в семье есть представительский «Мерседес» с личным водителем, то почему бы не быть и штатной домоуправительнице?

Мои самокопания были прерваны самым грубым образом. Дверь моего кабинета распахнулась с такой силой, что ручка пробила тонкую штукатурку на стене.

На пороге возвышался генерал Зимов. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, сейчас было красным, дышащим какой‑то бешеной, мальчишеской радостью. А в медвежьем захвате его пудовых лап стоял… Степан.

Я машинально потер глаза пальцами, думая, что от стресса последних дней у меня начались галлюцинации. Но картинка никуда не исчезла. Нелюдимый таксист‑опер и генерал ДОСААФ стояли в дверях, стиснув друг друга в объятиях.

– Маньков! – громогласно, на весь коридор возвестил Зимов, буквально втаскивая Степана за собой в кабинет. – Ты только погляди, кого я нашел!

– Да я его, в общем‑то, знаю, – осторожно ответил я, отодвигая бумаги на край стола. – Это Степан… мой водитель…

– Водитель⁈ – Зимов аж задохнулся от возмущения. – Какой, к лешему, водитель, Маньков⁈ Это прапорщик Волков! Пянджская ДШМГ!

Я непонимающе приподнял бровь. Набор букв мне ни о чем не говорил. Да и прапорщик в моем воображении выглядел совсем по‑другому. Этакий добродушный круглолицый дядька, к рукам которого липнет все, что гвоздями не прибито и на суперклей не присобачено. Степан на этот образ не похож был от слова совсем.

– Десантно‑штурмовая маневренная группа, Погранвойска КГБ СССР! – с гордостью расшифровал аббревиатуру генерал. Он подошел к моему столу и опустился на стул. – Элита, твою мать! Мы же с ним, считай, вместе с того света вернулись. Восемьдесят второй год… Куфабское ущелье. Помнишь, Стёпа?

Я перевел ошарашенный взгляд на своего водителя. Мрачный бывший опер, который на местных криминальных авторитетов и ментовских начальников смотрел как на пустое место, сейчас сидел на краешке стула с идеально прямой спиной. Как курсант‑первогодок перед комбатом. Его скулы окаменели, а в глазах, устремленных на Зимова, читалось такое нескрываемое благоговение, что мне вдруг стало не по себе.

Генерал достал из кармана мятую пачку папирос. Молча протянул Степану. Тот взял одну, прикурил от поднесенной спички и глубоко затянулся.

– Я тогда полковником был. Начальником погранотряда, – продолжил рассказ Зимов. Взгляд его расфокусировался, пробивая стены кабинета и уходя куда‑то в жаркую афганскую пустошь. – А этот оболтус – прапорщиком. Командиром огневой группы. Их тогда «духи» в подкову зажали. Классика. Огнем крыли так, что головы от камня не оторвать. Крошево сплошное. Двоих наших парней сразу насмерть положили, пятерых посекло в решето. И вертушки сесть за ними не могут – у духов на высотке крупнокалиберный ДШК стоял.

– Вы преувеличиваете, товарищ полковник, – вставил Степан, назвав Зимова его старым званием. – Обычный бой.

– Отставить разговорчики, прапорщик! – беззлобно, но непререкаемо рыкнул Зимов. – Я рассказываю. Так вот, Маньков. Слушай и запоминай, с кем работаешь. Этот «обычный водитель» с двумя пробитыми ногами остался у камней. Приказал своим пацанам отходить к точке эвакуации, забрал у убитых ленты, а сам залег с пулеметом отход прикрывать. Понимал же, смертник, что живым оттуда уже не спустится.

– Да там пройти по скалам было невозможно, – Степан смущенно опустил голову, рассматривая носки своих потертых ботинок, словно оправдываясь за свой подвиг. – Только обузой бы пацанам стал. Куда я с перебитыми костями поперся бы?

– Обузой он бы стал, поглядите на него! – Зимов стряхнул пепел прямо на пол, забыв про пепельницу. – Я в штабе на связи сидел. Как по рации услышал, что они там прапорщика своего оставляют… Я сам в головную вертушку заскочил. Схватил пилота за воротник и матом ему объяснил: если он прямо сейчас, сию секунду, под шквальный огонь не полетит – я его из табельного расстреляю, а машину сам поведу.

– И ведь повел и посадил, – Степан медленно поднял глаза. В них стоял застывший блеск. – Прямо на одно колесо… над обрывом завис, лопастями скалы чуть не цеплял. А вы, товарищ полковник… вы тогда сами в открытой двери встали. В полный рост, без броника, с пулеметом. И крыли по высотке. Если бы вы тогда вертушку не развернули и летунов не заставили… мы бы все в том ущелье и легли, Юрий Иванович. Нас же штабные уже списывать начали.

В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как с шипением тлеет бумага на генеральской папиросе.

– Своих не бросаем, Стёпа, – Зимов тяжело, с присвистом вздохнул. Командирский металл в его голосе внезапно расплавился, сменившись чем‑то очень теплым, бесконечно человечным и отцовским. – Своих не бросаем, сынок.

Я сидел, вжавшись в скрипучее офисное кресло, и молча переваривал услышанное. Шестеренки в моей голове крутились с бешеным скрежетом, пытаясь на лету перестроить всю мою блестящую, как мне казалось, многоходовочку.