Мама замерла, вслушиваясь в мои слова.

– Посмотри за окно, мам, – я кивнул на улицу. – Начинается дикая мясорубка. Если я сейчас уйду в запой, нас никто жалеть и лечить не будет. Без денег нас из квартиры на мороз выкинут.

Я сделал паузу, чтобы слова дошли до самого сердца.

– Дяде Жоре было на кого опереться, когда он падал. А мне – не на кого. Я теперь сам опора для всех нас. Если упаду я – вы разобьетесь вместе со мной. Я просто физически не имею права спиться, понимаешь? Мой главный контролер – это не сила воли, а страх за то, что нам завтра нечего будет есть. И этот страх отрезвляет лучше любого рассола. Я вас не предам.

Мама долго, не мигая, смотрела в мои глаза. Она больше не видела вчерашнего беспечного студента – перед ней сидел взрослый мужик, готовый грызть землю за свою семью.

Она медленно выдохнула, высвободила одну руку и ласково, как в детстве, погладила меня по нечесаной голове.

– Иди собирайся, коммерсант, – тихо сказала она. Глаза ее предательски блестели, но страх из них ушел. – Я твой костюм почистила. Как смогла.

У меня пронеслась мысль, что надо бы закупить пару‑тройку запасных. Я ведь теперь приблизился к Высшей Лиге. Кстати, а чего это загадочный Индекс молчит?

Кое‑как, с помощью ледяной воды и остатков силы воли, я привел себя в порядок. Хотя даже после холодных струй мое лицо имело серо‑зеленый оттенок. Эх, взять бы на сегодня выходной! Упасть обратно лицом в подушку и проспать до завтра. Своим‑то ребятам я мог бы просто позвонить и сказать, что приболел – отнеслись бы с пониманием.

Но генерал со Степаном таких маневров точно не поймут. И что самое паршивое – я хоть убей не помнил, чем именно закончился вчерашний вечер в парилке и о чем мы там по пьяной лавочке договорились. Эта зияющая дыра в памяти только усугубляла панику: на работе сегодня надо быть как штык, мало ли какие у нас со вчерашнего дня остались совместные планы на это утро. Не явиться сейчас – значит потерять лицо перед серьезными партнерами. В первый же день!

Я накинул куртку, подхватил портфель и вышел из квартиры. Спускаясь по лестнице, притормозил на площадке, вспомнив про Люду. Надо бы зайти и извиниться за вчерашний прокол.

Я нажал на черную кнопку звонка. За дверью послышались шаги, щелкнул замок. Люда открыла почти сразу. Выглядела она свежей и отдохнувшей, а во взгляде, которым она меня смерила, плясали какие‑то хитрые, заговорщицкие искорки.

– Привет, Олежка!

– Привет. Люда, ты извини меня за вчерашнее, – начал я с порога, виновато потирая переносицу. – Замотался по горло, непредвиденные переговоры, даже предупредить не смог, что не приеду. Спасибо, что девчонок в ДК сводила, мать сказала, им очень…

Я осекся на полуслове. За спиной Люды, в полумраке коридора, мелькнула и попыталась бесшумно проскользнуть на кухню знакомая тень.

– Даша⁈ – рявкнул я так, что моя бедная голова чуть не взорвалась. – А ну стой!

Тень замерла и нехотя вышла на свет. Моя младшая сестренка собственной персоной. В руках у нее были зажаты какие‑то выкройки и портняжный метр.

– Привет, Олеж, – невинно похлопала ресницами Даша.

– Мы тут подумали, – быстро встряла Люда, приходя на помощь своей малолетней подельнице, – и решили мне еще один деловой костюм сшить. Дашка так здорово шьет, у нее прямо талант! Мы мерки снимали…

Но меня уже накрыло. Похмельная раздражительность, помноженная на ответственность старшего брата, ударила в голову.

– Какой, к черту, костюм⁈ – вызверился я. – Время девять утра! Ты почему не на уроках⁈

– Ой, ну подумаешь… – Даша капризно дернула плечом, но в глазах мелькнул испуг.

– Не «подумаешь»! – меня заколотило от злости. И что вот с ней делать? Наехать и жестко прессануть? – Занятия прогуливать нельзя! Марш за портфелем и бегом в школу!

Сестра вдруг вздернула подбородок. Страх пропал, уступив место колючему подростковому бунту.

– А сам‑то⁈ – дерзко, с вызовом бросила Даша, глядя мне прямо в глаза. – Сам почему институт бросил⁈ Тебе, значит, можно учебу прогуливать и вообще не ходить, а мне один день пропустить нельзя⁈

У меня случился ступор. Воздух застрял в горле. Я же сам, собственным примером показал им, что образовательное учреждение – это так, факультатив, который можно в любой момент бросить ради «своих дел». Какой из меня теперь, к лешему, авторитет?

Но я все‑таки собрался. Сжал кулаки и глухо процедил:

– Я институт бросил, Даша, чтобы тебя кормить. Чтобы тебе было на что эти самые ткани покупать и в чем в школу ходить. Ясно?

Но едва эти слова слетели с губ, диалог окончательно расклеился. Даша прикусила губу, в глазах блеснули слезы, и она отвернулась, уставившись в стену. Я с тяжелым вздохом понял, что зря я так давлю на сестру. Неумно давлю. Опустился до банальных попреков куском хлеба. Дешевый, тупой прием.

Повисла гнетущая пауза.

– Иди, Олег. Иди на свою работу, – тихо сказала Люда, мягко отодвигая меня от дверного проема. – Я сама постараюсь ей всё объяснить. На своем собственном, печальном примере объясню, что бывает, когда учебу на шмотки и гулянки меняешь.

Я перевел взгляд с сестры на соседку. Злость на самого себя требовала выхода, и я обрушил ее на Люду.

– Не словами надо воспитывать, Люда, а поступками! – жестко отрезал я. – Ты какого черта ее у себя вообще оставила⁈ Ты же взрослая и типа умная! Она сейчас на математике должна сидеть, а не с выкройками бегать! Могла бы просто дверь не открыть и в школу отправить!

– Да ладно тебе, Олег, не заводись, – Люда виновато потупила взгляд. – Один раз всего разрешила. Ну захотелось ребенку отдохнуть, с кем не бывает…

– С одного раза всё и начинается! – рявкнул я, разворачиваясь к лестнице. – Сегодня один раз школу прогуляла, завтра один раз институт бросит, а послезавтра один раз жизнь себе сломает! Даша, чтоб через десять минут бежала в школу вприпрыжку!

– Хорошо, Олег, я прослежу. – успокаивала меня Люда.

Я развернулся, спиной чувствуя, как за мной тихо закрывается дверь соседки. День начинался просто отвратительно.

Едва я выскочил из подъезда на прохладный утренний воздух, как меня вдруг накрыло. Да так, что похмелье мигом отошло на второй план! Меня прошиб ледяной пот осознания.

Катя! Ёлки‑палки, Катя!

Прошли уже целые сутки с того момента, как я понял, что она может попасть в замес из‑за смерти Коляна. А я так и не смог дозвониться, чтобы предупредить или узнать обстановку! Жива ли она вообще? Всё ли с ней в порядке? А вдруг братки Коляна всё‑таки выследили её, пока я там с генералом в бане прохлаждался да бизнес‑планы строил⁈ От этой мысли сердце ухнуло куда‑то в желудок, а перед глазами потемнело.

Я рванул к дороге, на ходу застегивая куртку. Выскочил чуть ли не на проезжую часть, отчаянно размахивая портфелем и свободной рукой, рискуя попасть под колеса редких утренних машин.

Со скрипом тормозов передо мной остановился на удивление свежий, сияющий зеленой краской «Москвич». Я дернул ручку и пулей плюхнулся на переднее сиденье.

– Доброе утро! Мне к райисполкому… – выпалил я, тяжело дыша. – И, пожалуйста, командир, можно побыстрее? Я очень тороплюсь!

За рулем сидел совсем молодой парень, лет двадцати с небольшим, в нелепой клетчатой кепке. Услышав мою просьбу, он вдруг нахмурился, сдвинул брови и заворчал, ну в точности как восьмидесятилетний дед.

– Торопится он… Куда торопитесь‑то, гражданин? На тот свет, что ли? В могилку опоздать боитесь?

Парень подчеркнуто неспешно, с чувством глубокого собственного достоинства выжал сцепление, воткнул первую передачу, и «Москвич» плавно, как груженая баржа, отчалил от обочины.

– Слушай, друг, у меня правда экстренная ситуация, – я попытался воззвать к его пониманию, нервно барабаня пальцами по портфелю. – Вопрос жизни и смерти, понимаешь? Газни немного, в пределах разумного! Я сверху накину!